Жизнь
Шрифт:
– К счастью, дело еще не решено; я знаю парня, который собирается на ней жениться; это хороший малый, с ним можно сговориться. Я беру это на себя.
Он тотчас же вышел, опасаясь, видимо, продолжения споров, довольный общим молчанием и принимая его за согласие.
Едва он скрылся за дверью, барон воскликнул, весь дрожа, вне себя от изумления:
– О, это уж чересчур, это уж чересчур!
А Жанна, подняв взор на растерянное лицо отца, вдруг расхохоталась звонким смехом, как смеялась прежде, когда видела что-нибудь
Она повторяла:
– Папа, папа, а слыхал ты, как он произнес: «Двадцать тысяч франков»?
Мамочка, столь же быстро поддававшаяся веселости, как и слезам, расхохоталась своим задыхающимся смехом, от которого увлажнялись ее глаза, как только вспомнила о свирепом лице зятя, его негодующих возгласах и резком отказе выдать соблазненной им девушке деньги, которые ему не принадлежали; к тому же она была счастлива при виде веселья Жанны. Тогда и барон, словно заразившись, начал смеяться, и все трое, как бывало в добрые старые времена, хохотали до упаду.
Когда они несколько успокоились, Жанна с удивлением заметила:
– Любопытно, что все это меня совсем не волнует. Я смотрю теперь на него как на чужого. Мне не верится, что я его жена. И видите, я смеюсь над его… над его… над его бестактностью.
И, сами не зная почему, все расцеловались, растроганные и улыбающиеся.
Два дня спустя, после завтрака, когда Жюльен уехал верхом, высокий парень лет двадцати двух или двадцати пяти, одетый в новую, топорщившуюся синюю блузу, с рукавами в виде пузырей, застегнутыми у запястий, осторожно вошел в ворота с таким видом, словно выжидал этой минуты с самого утра; он прошел вдоль канавы, окружавшей ферму Кульяров, обогнул замок и неуверенными шагами приблизился к барону и дамам, сидевшим, по обыкновению, под платаном.
Завидя их, он снял фуражку и подошел, с явным смущением отвешивая поклоны.
Приблизившись настолько, что его можно было слышать, он пробормотал:
– Ваш покорный слуга, господин барон, баронесса и вся компания.
Потом, не получая ответа, он отрекомендовался:
– Это я – Дезире Лекок.
Имя ничего не разъяснило, и барон спросил:
– Что вам угодно?
Поняв, что необходимо объясниться, парень совсем смутился. Он невнятно заговорил, то опуская глаза к фуражке, которую держал в руках, то поднимая их к крыше замка:
– Господин кюре замолвил мне словечко насчет этого дела…
Тут он замолчал из боязни проболтаться и повредить своим интересам.
Барон, не понимая, спросил:
– Какого дела? Я ничего не знаю.
Парень, понижая голос, наконец отважился сказать:
– Насчет вашей служанки… Розали.
Жанна, догадавшись, встала и удалилась, держа ребенка на руках. А барон сказал: «Подойдите поближе» – и затем указал на стул, на котором сидела его дочь.
Крестьянин тотчас же сел, пробормотав:
– Премного благодарен.
Потом стал ждать, словно ему нечего было более говорить.
– И хороша же погодка по такому времени! Вот уж земля-то попользуется, для посевов!
Затем замолчал снова.
Барон потерял терпение и резко спросил:
– Так это вы женитесь на Розали?
Крестьянин оторопел: его, привыкшего к нормандскому лукавству, смутила прямота вопроса. Он ответил опасливо, хотя и более твердым тоном:
– Это смотря как; быть может, да, а быть может, и нет, смотря как.
Но барона взбесили его увертки.
– Черт побери! Да отвечайте прямо: для этого вы пришли сюда или нет? Берете вы ее или нет?
Парень в смущении упорно разглядывал собственные ноги.
– Если все обстоит так, как говорил господин кюре, я беру, а если так, как говорил мне господин Жюльен, – не беру.
– А что вам говорил господин Жюльен?
– Господин Жюльен сказал, что я получу тысячу пятьсот франков, а господин кюре говорил, что мне дадут двадцать тысяч; ну так я согласен за двадцать тысяч, но не согласен за тысячу пятьсот.
Баронессу, покоившуюся в кресле, начинала забавлять боязливая мина крестьянина. Последний искоса поглядывал на нее недовольным взглядом, не понимая ее веселости, и продолжал выжидать.
Барон, которому надоел этот торг, сразу разрешил дело:
– Я сказал господину кюре, что вы получите в пожизненное владение барвильскую ферму, которая перейдет к вашему ребенку. Она стоит двадцать тысяч франков. Я не изменю своему слову. Итак, да или нет?
Крестьянин улыбнулся с покорным и удовлетворенным видом и неожиданно сделался болтлив:
– Раз так, я не отказываюсь. За этим только и была задержка. Когда господин кюре говорил мне об этом деле, я мигом согласился, черт возьми, да и, кроме того, мне хотелось угодить господину барону, который уж сумеет вознаградить меня: так я и сказал себе. Ведь правда же, что когда люди делают одолжение друг другу, то рано или поздно они всегда сумеют сосчитаться и отблагодарить друг друга? Но господин Жюльен пришел ко мне, и оказалось, что это всего-навсего тысяча пятьсот. Я и подумал: «Надо посмотреть», – и вот я пришел. Не то чтоб я не доверял, нет, а просто хотел узнать. Счет дружбы не портит, не так ли, господин барон…
Чтобы его остановить, барон спросил:
– Когда же вы предполагаете заключить брак?
Крестьянин мгновенно сделался опять нерешительным и полным сомнений. Наконец он сказал, запинаясь:
– А разве мы не составим наперед маленькой бумажки?
Тут барон вскипел:
– Да черт подери, у вас же будет брачное свидетельство. Это самая лучшая из бумажек.
Крестьянин упорствовал:
– Все-таки пока что мы ее могли бы составить, это ведь не повредит.
Барон поднялся, чтобы покончить с делом: