Жиденок
Шрифт:
На ступеньках перед трибуной возятся какие-то пожилые люди. Я вглядываюсь в них и не верю собственным глазам: отталкивая друг друга локоточками и пиная ножками, на лестницу поднимаются Члены Политбюро ЦК КПСС.
Мне становится смешно, но я проникаюсь серьёзностью момента.
Снизу раздаётся истошный вопль:
— Пропустите меня к нему! Я хочу видеть этого человека! — и я вижу, как, орудуя кулаками, по ступенькам несётся Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов. Однако прорваться ему не удаётся, так как путь его преграждают идеологи
— Куда прёшь, как танк?! Мы тут все секретари ЦК! А я, например, ещё с ночи очередь занял!
Посрамлённый Андропов возвращается в хвост очереди, и я слышу внизу его голос:
— Кто крайний? Ты, Константин? Я за тобой буду.
Я чувствую, что вот-вот расхохочусь, и кусаю себя за палец.
И вдруг буквально в метре от меня нарисовывается до боли знакомая каждому советскому человеку физиономия «дорогого и любимого» генсека товарища Леонида Ильича Брежнева. Своим неповторимым величественным тембром он говорит:
— Участники войны без очереди, — и подходит ко мне вплотную. Я окаменеваю, а Леонид Ильич, смущаясь, как девушка, продолжает:
— Разрешите поцеловать в губы выдающегося русского воина-богатыря?
В угрожающей близости я вижу его морщинистое лицо, его косматые чёрные брови, его старческий причмокивающий рот. Генеральный Секретарь берёт меня за плечи и с неожиданной силой притягивает к себе.
В ту же секунду у меня в руках почему-то оказывается… подушка. Я прикрываюсь ею, но какая-то третья сила оттаскивает подушку в сторону…
…и надо мною зависает голова дежурного по роте младшего сержанта Володи Петрова. Он глядит на меня ошалелыми глазами и шепчет:
— Ты чё, сдурел? Чё ты во сне ржёшь?
Как только я понял, что все эти страсти мне приснились, я расхохотался в полный голос и прикрыл лицо подушкой, чтобы не разбудить соседей по кубрику. Но подушка не помогла.
Бойцы проснулись и потребовали объяснений. По свежим следам я пересказал им свой сон. Они хохотали так громко, что разбудили остальную роту. Тогда мне пришлось повторить свою историю снова.
Друзья-однополчане икали, плакали, матерились, прыгали на кроватях, размахивали одеялами, били кулаками по матрацам и кричали:
— Дембель давай!
Когда радостное буйство немного поутихло, младший сержант Володя Петров мечтательно произнёс:
— Скоро, скоро на дембель, землячки. Чувствуете, свободой запахло!
Он сказал это первого октября в шесть утра.
А в одиннадцать меня вызвали в Первый отдел.
…Я сидел на табурете в центре комнаты. За столом восседали четыре особиста со спектром званий от полковника до капитана. Да, да, того самого капитана, которым ещё в начале службы стращал меня мудрый Якуб Максович Вайсберг.
Именно он — капитан, — вопреки всем законам юриспруденции, в самом начале заседания «четвёрки» зачитал мне приговор:
— Первое — исключение из комсомола (я уверен, что комсомольская организация нас поддержит); второе — дальнейшее прохождение службы
Сначала я очень удивился, затем жутко сдрейфил, а, услышав о КГБ, чуть не уделался. Но самым зловещим было то, что я ничего не понимал.
Чекисты-особисты знали обо мне всё. То есть всё вообще.
Они знали о моём детстве, о моём отрочестве и о моей юности. Они рассказали о моих родителях и о родителях моих родителей. Они поимённо назвали всех моих друзей. Им было известно о том, что на «гражданке» мы издавали журнал «Менестрель», который печатался на всё той же бабушкиной машинке. С каменными лицами и без тени улыбки они пересказали самые смешные и самые любимые мои анекдоты.
Наконец, они слово в слово процитировали выдержки из моего тайного блокнотика.
Мне «шили» самиздат, сионизм и антисоветскую деятельность. И это абсолютно не было похоже на шутку.
Я приготовился к тому, что сейчас из-под меня выбьют табурет и, пиная ногами, напомнят сегодняшний сон…
И тут фортуна повернулась ко мне фасадом: об этом последнем и решающем обвинительном «эпизоде» им ещё не успели настучать.
Я напряг мышцы ног и бешено закрутил извилинами.
— Товарищи офицеры!
От страха я начал так патетично и пронзительно, что особисты на мгновение привстали.
— Может быть, сейчас вы видите перед собой самого большого патриота и самого верного сына нашей Советской Родины. Отдавая должное прекрасной работе органов возмездия, как комсомолец (пока ещё), я должен всё-таки сказать… Простите, но изложенные вами факты вырваны из контекста. Они половинчаты. А, как писал Владимир Ильич в письме к Феликсу Эдмундовичу, чекист не имеет права руководствоваться показаниями только одной стороны; чекист обязан видеть ситуацию во всей её многогранности, — я на секунду приостановился.
— По первой части выдвинутых вами обвинений должен сказать, что великий основоположник научного коммунизма Карл Маркс называл менестрелей первыми революционерами. И содержание упомянутого вами журнала от первой до последней странички было проникнуто идеями революции, идеями равенства и свободы…
Я говорил всю эту чушь на совершеннейшем автопилоте, потому как в голове моей крутилась только одна мысль, один вопрос: «читали или им пересказали?».
Моя аудитория заёрзала на стульях и стала переглядываться. Я понял, что не читали, и ожил.
— Что же касается анекдотов… Вас ввели в заблуждение. Когда в компанию моих друзей попадает человек, рассказывающий анекдоты сомнительного характера, мы просто гоним его прочь. А процитировать подобный анекдот я могу только в назидание такому болтуну. Я всегда говорю: «Про это нельзя — это свято! Как тебе не стыдно, ведь ты — комсомолец!»
Я нёс такой бред, которому позавидовал бы самый больной самой белой из всех возможных горячек. У служителей «щита и меча» брови поползли на затылки, а звёздочки взлетели над погонами.