Жернова истории-2
Шрифт:
Вернувшись в комнату, устраиваюсь рядом с Лидой, аккуратно обняв ее так, чтобы не потревожить больное плечо.
— Кажется, пронесло! — вырывается у меня.
— Сколько раз? — невесело шутит девушка.
Ничего не отвечая на эту подначку, склоняю голову к ее голове и просто сижу, ощущая тепло ее тела рядом, и оглядывая комнату, как будто впервые. Высоченное окно, от потолка почти до самого пола. Под окном виднеются дверцы шкафчика — «холодильника». С противоположной стороны от окна — две колонны, между которыми висят портьеры, отделяющие альков с кроватью. Стены
Все это мне хорошо знакомо. Я ведь и сам некогда прожил в этом доме несколько лет своей жизни. А теперь… Теперь можно просто сидеть и наслаждаться близостью девушки, которую обнимает твоя рука. И ничего, кажется, больше и не нужно на этом свете.
Ничего? Просто сидеть и наслаждаться? Там, за окном, Москва, в которой не у каждого есть хотя бы своя комната в коммуналке. А дальше раскинулась Советская Россия, где электрический свет — большая редкость, доступная лишь в городах, да и то не всем. «Просто сидеть»… Нет, совесть не позволит.
Но, другой мой ситный, много ли ты добьешься путем бюрократического обстрела разного начальства своими записочками? Нет, как один из путей, и этот может при случае принести плоды. Однако тебе явно не хватает соратников или хотя бы просто друзей, которым ты бы мог доверить свои замыслы — пусть не все, пусть лишь некоторые, — и которые могли бы подхватить твои начинания, сделав их и своими тоже. Пока разве что один Лазарь Шацкин стал в какой-то мере таким другом. Ведь даже с Лидой ты своими задумками не делишься, и до участия в своих делах не допускаешь. А, казалось бы, ближе нет у тебя человека в этом мире. Бережешь? Любимых так не берегут. Если уж вместе, то до конца.
Эти мысли, придя в голову, так и не желали отпускать меня. И все же, до чего же не хочется вовлекать девушку в этот круговорот. А с другой стороны, ведь уже вовлек. И это не первая стычка, в которой ей пришлось принять самое активное участие. Так что, может быть, все же стоит раскрыть перед ней карты, чтобы она могла идти рядом не с завязанными глазами?
Тем не менее, в тот вечер я так и не решился на откровенный разговор.
Глава 17. Дела сердечные… и не только
Мои слова насчет рапортов оказались пророческими. Хотя к себе я их всерьез не относил, все же и меня не миновала чаша сия. Сам Менжинский позвонил мне на работу и настоятельно попросил возможно скорее явиться для дачи свидетельских показаний. Очень настоятельно. Сочтя невыгодным затягивать это дело, да и портить отношения с Вячеславом Рудольфовичем — все-таки зам Дзержинского и начальник Секретно-оперативного управления ОГПУ — сорвался с работы и прошелся до Лубянки. Найдя по номеру комнаты, указанному в пропуске, кабинет следователя ОГПУ, лаконично изложил ему подробности вчерашнего инцидента. В конце не забыл присовокупить, что претензий не имею, и, расписавшись в протоколе,
Сразу после работы кинулся на квартиру Лагутиных. Дверь открыл отец Лиды, имевший весьма озабоченный вид. После обмена приветствиями, повесив на вешалку пальто, и сменив ботинки на домашние тапочки (процедура совершенно необходимая, ибо сегодня, в последний день марта, улицы Москвы во многих местах были покрыты снежно-грязевой кашей), прохожу в комнаты, и первым делом натыкаюсь на вопрос Михаила Евграфовича:
— Во что это вы втянули мою дочь, а, молодой человек? — он не скрывает раздражения и недовольства.
— Ни во что я ее не втягивал, — пожимаю плечами. — У чекистов случилась самая обыкновенная путаница. Они в ней, в конце концов, разобрались, но примерно на четверть часа позже, чем следовало. Отсюда и все приключившиеся с нами неприятности.
— «С нами»… — недовольно пробурчал тезка Салтыкова-Щедрина. — Вы-то вон, целехоньки, а у Лидочки плечо вывернуто!
— Слушай, папа, вот в этом Виктор Валентинович уж точно не причем! — оборвала его дочка, лежавшая на диване, укрывшись до пояса пледом. В доме было довольно хорошо натоплено, и потому на ней был лишь легкий халатик, сброшенный к тому с забинтованного плеча. 4-й дом Моссовета имел централизованное водяное отопление, и, хотя как и все страдал от недостатка топлива, но при нулевой температуре на улице все же удавалась поддерживать достаточный уровень тепла в комнатах.
— Не втянул бы он тебя в свои дела… — продолжил было отец, но отклик Лиды был еще более резким:
— В какие дела? В какие дела? Нет никаких таких дел! И вообще, я сама виновата. Не стала бы, не раздумывая, палить из пистолета, как в восемнадцатом году, не пострадало бы и мое плечо!
— В конце концов, вы уже взрослые люди, так что разбирайтесь сами! — с досадой махнул рукой Михаил Евграфович и удалился в свой кабинет.
Подойдя к дивану, и присев на него у Лиды в ногах, я обратил внимание на книжку, которую она читала:
— Чем ты так заинтересовалась?
— Купила в пятницу, и до сих пор не было случая прочитать, — отозвалась она, и без всякого перехода добавила задумчиво, — неужели так бывает?
— Как?
— Так, как тут написано, — и девушка протянула мне небольшой томик в обложке из дешевой рыхлой бумаги. Сразу видно — недавнее издание. Да, так есть: год издания — 1925. Глянув на титул, вижу название: «Письма Гюстава Бринкмайера к неизвестной. 1759–1787». Ну-ка, что там показалось Лиде столь необычным? Бросаю взгляд на страницы, на которых была открыта книга:
«…С возрастом мы не становимся крепче. Увы! Время быстротечно и неумолимо к смертному. Мы год от года теряем силы и здоровье. Многое из того, что было легко доступно нам прежде, ныне уже становится недостижимой мечтой. Разве это может радовать кого-либо из нас? Разумеется, нет. Но против времени бессильны целебные снадобья, и нет таких волшебных эликсиров, которые могли задержать его тяжелую поступь. Всё, что может сделать человек перед лицом неумолимого времени — не сдаваться ни при каких потерях и утратах.