Жернова истории-2
Шрифт:
— А пленные? — задаю естественный вопрос. — Сказали что-нибудь?
— Толку с тех пленных! — кривится уездный уполномоченный. — Твердят одно: ничего не ведаем, батька приказал пойти с энтими, тропу им через болота показать. А кто такие «энти» — дескать, знать не знаем.
Потолковав еще вокруг да около еще с четверть часа, так ничего больше и не родили.
— Ладно, — промолвил главный местный чекист, прощаясь, — дело темное, как тут что выяснять — совсем непонятно. Ты человек грамотный, языки знаешь — бери эту книжку себе. Полистаешь на досуге, может, и додумаешь чего. А часы… часы тоже
— Пулю схлопотать — невелика храбрость, — бормочу в ответ вместо благодарности.
— Не петушись, товарищ комиссар! — легонько хлопнул меня по плечу Галькевич. — Первый раз ведь в настоящем бою?
— В настоящем? Первый.
— Вот! И не оплошал, звания комиссарского перед красноармейцами не уронил!
— Сколько говорить — не комиссар я. Другая у меня должность.
— Э-э, дело не в названии, а в сути, — назидательно сказал глава уездной ЧК.
Мне было не до споров, и я просто уронил голову обратно на подушку, чтобы перевести дух.
— Ну, выздоравливай! — бросил, оборачиваясь в дверях, Галькевич.
Вот так я и сделался владельцем мозеровских часов и книги с французскими стихами, — той самой, что подарил Лиде.
Глава 14. Стихи, стихи…
Поток воспоминаний, впрочем, не помешал мне дотопать вместе со всей нашей учебной командой до казармы — даже не вываливаясь из строя и не сбиваясь с ноги. Мы дружно месили уже растоптанный множеством ног в грязь мартовский снег, пока лежавший не растаявшим сероватой рыхлой массой по окрестным полям и лесам. Впереди маячил конец сборов и аттестация.
По ее итогам наши курсанты преобразились: большинство было аттестовано по седьмой должностной категории — на военкомов батальона, несколько человек — на военкома полка. Мне же, единственному, досталась десятая категория — военком бригады. То ли приняли во внимание мой дооктябрьский стаж, то ли должность в ВОХР, приравненную к военкому дивизии, то ли еще какие соображения — но теперь, в случае призыва на военную службу, я имел полные основания цеплять себе в петлицы по красному эмалевому ромбу с посеребренной окантовкой.
По возвращении в Москву вечером 27 марта, после свидания с Лидой — такого короткого! — со следующего утра окунаюсь в повседневную работу. С удивлением и раздражением обнаруживаю, что в протоколе заседания коллегии ГЭУ от 3 февраля 1925 года решения сформулированы таким образом, что все дело проектирования цельнометаллических самолетов передается исключительно в ведение ЦАГИ НТО ВСНХ под руководством А.Н.Туполева. А ведь я-то на заседании решительно возражал против такой монополизации, и члены коллегии меня в большинстве, вроде бы, поддержали. Как же этот жук ухитрился протащить-таки свою формулировку в окончательный документ? Нет, это дело надо поломать, и немедля, не откладывая на понедельник! Беру копию протокола и иду к Манцеву…
Поскольку на сборах политсостава регулярное чтение газет было непременной обязанностью курсантов, то все текущие политические события никак не могли пройти мимо меня. Можно было видеть, что Зиновьев, отставив (пока?) в сторону полемику по вопросу о построении социализма в одной стране, принялся вовсю эксплуатировать
Происходило некоторое шевеление в верхах по вопросам военного строительства. Политбюро 19 февраля постановило: «для разрешения вопросов, связанных с обороной страны, создать комиссию в составе т. Рыкова, Каменева, Фрунзе, Дзержинского, Рудзутака и Сокольникова. Назначить председателем комиссии т. Рыкова и его заместителем т. Фрунзе». Не сыграла ли тут роль и наша с Рейнгольдом Берзиньшем записка о военной промышленности? Надо не оставлять это дело. Командировка в Германию в прошлом году, а теперь длительные сборы натолкнули меня на ряд мыслей, которые надо бы поотчетливее сформулировать, а потом и не грех бы поделиться ими с высшим военным руководством.
Продолжался обмен Бухарина с Преображенским полемическими статьями по вопросу о законе первоначального социалистического накопления. Мою статейку в «Социалистическом хозяйстве» они оба дружно проигнорировали, вцепившись исключительно друг в друга. Журнал «Прожектор» по-своему откликнулся на эту полемику, опубликовав дружеский шарж, где наши спорщики, в костюмах оперных Онегина с Ленским, пуляют друг в друга из дуэльных пистолетов свернутыми в трубочку машинописными листами…
Уже после работы, когда я вернулся домой, мои мысли повернули в сторону недавних воспоминаний о 1920 годе — о стычке близ мостов через Иссу, и о странных бандитов, тащивших в Ригу часы и книжку французских стихов. Первым делом, конечно, тщательнейшим образом осматриваю часы. Ничего. Никаких знаков, надписей, записочек внутри корпуса — в том числе и в механизме, под внутренней крышкой. Куда же — и, главное, кому и зачем? — они несли все это? Надо получше вспомнить, что за слова звучали тогда в прибрежном ивняке. Теперь ведь это и твои воспоминания. Так что — напрягай память!
Легко сказать, — напрягай. Все было как сквозь плотную вату. Ведь контузия-то была нешуточная! Так, так, давай по порядку. Контузия нешуточная, да. Тогда почему же ты вообще очнулся так скоро? Ну, вспоминай!
…Вспышка револьверного выстрела прямо в лицо — и удар. Как головой об стену. И сразу — провал в беспамятство. Нет, не сразу! Сначала пошатнулся, попытался взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие, — а они не слушаются! — упал лицом вниз, хлопнулся головой о сырую землю, и вот тогда точно наступило беспамятство.
Точно. Земля в пойме была сырая, наступишь на нее — и сочится под сапогами вода. Вот, вот — так и очнулся. Вся физиономия, включая рот и частично нос (хорошо, что частично, а то бы еще захлебнулся!), оказалась в воде. От того и прояснилось слегка в контуженой башке, и я услышал… Что же? Что услышал?
…Сначала — хлюпание сапог по болотистой почве. Шаги. Неуверенные, неритмичные. Затем — стон, потом стало различимо хриплое дыхание. И уж после всего этого — голоса:
— …Непременно добраться до Риги… …он поможет… я ранен…