Жернова истории-2
Шрифт:
— Так что же нам, выходит, отныне задаром жилы рвать, хлебушек растя? — выкрикнул кто-то из задних рядов.
— Нет, не задаром, — отвечаю. — Считайте, вы этот хлеб как бы взаймы Советской власти даете, пока война идет, чтобы старые порядки не вернулись, да землю у вас помещики назад не отобрали. Вот добьем белых да польских панов, поднимем хозяйство, тогда и поставим все по уму. Вы городу хлеб будете давать за твердые деньги, а не за нынешние бумажки, город же вам за деньги эти нужный товар продавать будет.
— А коммунию на селе насаждать не будете? —
— Коммуна — дело добровольное. Права такого никто не имеет — насаждать. — Отвечаю быстро и твердо, без колебаний. — Да и глупость это. Если кто, к примеру, артельно хочет землю обрабатывать, так такое дело можно сладить только по доброму согласию, иначе выйдет разор один, а не хозяйство. Артельно же хозяйничать прямая выгода есть. Вот скажите чести, один хозяин потянет, чтобы у него и плуг железный был, и борона, и сеялка, и веялка, и крупорушка, и маслобойка?
— Не, одному не потянуть, — раздались нестройные голоса. — Это разве у немцев-колонистов такое есть, а нашему брату не поднять.
— Вот и я о чем. А артелью скинуться на это вполне можно, а потом сообща и использовать…
За такими разговорами не заметили, как на землю пали вечерние сумерки. Настало время ужина. Ели все вместе, получив по порции ячки со следами какого-то подозрительного масла, и запив этот деликатес взваром из сушеных яблок без сахара.
После ужина командиры собрались в казарме, за выгородкой, где стояли их койки, и где нашлось местечко и для меня. К нам, еще во время политбеседы, присоединился командир уездного отряда ВЧК, вполне соответствующий уже примелькавшемуся образу — несмотря на жару, на нем была надета кожаная куртка (правда, распахнутая), под полой куртки на боку виднелся Маузер в обшарпанной деревянной кобуре. Облик довершали светлые серые глаза, да короткие пышные усы пшеничного цвета и такие же вихры на голове. Как и командир роты, чекист был молод, ну, может быть, на два-три года постарше.
— Галькевич, Яков Исидирович, — солидно представился он. — Командир первого взвода третьей роты 7-го осб. А проще — возглавляю Себежский уездный отряд ВЧК.
— И много вас? — интересуюсь. Ведь, формально, они тоже к ВОХР относятся.
Галькевич пожимает плечами:
— Откуда же много? Наш батальон — один на всю Витебскую губернию. А на наш уезд — полтора десятка штыков да полтора десятка сабель. Ну, и уполномоченные в волостях, а при них помощников хорошо, если тройка наберется.
— И как же вы справляетесь?
— Как-то справляемся, — пожал плечами Яков Исидорович. — Надо справляться — и справляемся. Вот только недавно, на севере, у границы с Псковской губернией, большая банда «зеленых» появилась. Очень большая. Хорошо хоть, что это, по всему видать, обычные дезертиры, а не настоящая контра. Но и это делов натворить могут. Даром что уже от их грабежей вся округа стонет. Против них наших силенок маловато будет.
За разговором решили сообразить чайку, да перекусить, чем найдется. Свои, еще не до конца подъеденные в дороге припасы — три вареных картофелины, маленький шматок
— О, сахаринчик есть, — оживился «Федор Иоаннович», — все не пустой чаек хлебать будем.
— А что там с польского фронта слышно? — поинтересовался один из взводных. — Беседу-то вашу я слышал, но ежели подробнее?
— Если подробнее, то сейчас накапливаем силы для того, чтобы поддержать наше наступление на Украине. В мае вот пытались малыми силами поляка одолеть — не вышло. Панов с наскока не возьмешь, они вояки крепкие. Тут бить надо железным кулаком.
— Ну, а как же польский пролетариат? — допытывается взводный.
— Эх, большие у меня сомнения насчет пролетариата, — говорю ему откровенно. — Уж больно сильно польскому народу паны голову независимостью задурили, да тем, что москали ее якобы отобрать хотят. Так что на фронте они бьются — будь здоров.
Разговоры — разговорами, а отбой надо уважать. Тем более, что рота — вот она, за дощатой выгородкой. Состряпанный совместными усилиями второй ужин позволил ощутить некоторую сытость, и спать мы ложились в хорошем настроении. Ротный задул фитиль в керосиновой лампе («надо же, у них тут и керосин в достатке», — успел подумать я сквозь подступающий сон) и казарма погрузилась в темноту.
Сколько я успел поспать — не помню, но явно недолго. Разбудило меня шевеление на соседних койках. Продрав глаза, приподнимаю голову и пытаюсь сообразить, в чем дело. Недалеко от меня в темноте смутно белеет нательная рубаха сидящего на кровати человека. Присмотревшись, узнаю ротного, Федора Романова. Он как будто к чему-то прислушивается. Прислушиваюсь и я. Что это? Никак, где-то вдалеке стреляют? Уж винтовочную пальбу за прошедшие три месяца я научился различать.
— Это, вроде, в стороне станции стрельба… — неуверенно бормочет комроты.
И тут в глухие, отдаленные звуки винтовочных выстрелов вклинивается столь же отдаленная, но явственная дробь пулеметной очереди. Затем, немного погодя, еще одна.
— Р-р-ота, подъем! — неожиданно орет во всю глотку Федор Иванович, и вскакивает с постели, ловко наматывая на ноги портянки. Не успеваю еще проделать ту же процедуру, как дверь в наш закуток с треском распахивается, и к нам влетает Галькевич.
— «Зеленые»! — кричит он еще с порога. — На станцию напали! Штыков за двести будет, если не все триста! — И уже тише — Ну, вот, как будто накаркал.
В казарме уже раздавался топот сапог. Выскочив вслед за всеми, на ходу расправляя складки на гимнастерке под поясным ремнем, на котором болталась кобура с наганом, пытаюсь в ночной тьме что-то разглядеть. Хорошо, что ночь лунная, и через какое-то время в мелькании подсвеченных луной темных силуэтов уже могу различить строящуюся ротную колонну и выкатывающиеся из сарая конюшни две пролетки с пулеметами.
Галькевич и Романов подскакивают ко мне.
— Товарищ Осецкий… Виктор Валентинович… — начинают они хором, — вы у нас тут старший. Принимайте командование.