Женщины
Шрифт:
Туман рассеялся. Она больше не во Вьетнаме. Она в обеденном зале загородного клуба растянулась на полу как дура. Рядом официантка, стоя на коленях, собирала битое стекло.
Доктор Бреннер протянул руку и помог ей подняться.
— Фрэнки? — строго сказала мама. — Как ты умудрилась упасть со стула?
Фрэнки не понимала, что случилось. Все казалось таким настоящим.
— Я… не… — Она дрожала, ее прошиб холодный пот. Она убрала волосы со лба и натянула улыбку. — Простите. Я только что из Вьетнама и…
И что?
Доктор Бреннер отпустил ее
— Во Вьетнаме нет женщин, дорогая.
— Есть, сэр. Я провела там два года.
— Твой отец сказал, ты учишься за границей.
— Что? — Фрэнки повернулась к матери: — Вы совсем охренели?
Доктор Бреннер мгновенно испарился, как ветром сдуло.
Мама посмотрела вокруг, надеясь, что они не привлекли лишнего внимания.
— Сядь, Фрэнсис.
— Вы врали о том, куда я уехала?
— Твой отец решил…
— Он стыдится меня? Стыдится моей службы? И это после стольких рассказов о героях войны?
— Сядь, Фрэнсис. Не устраивай драму.
— Может, я и тебя позорю? Думаешь, это драма? Нет, мама. Драма — это когда солдата привозят в госпиталь с собственной ногой в руках. Когда…
— Фрэнсис Грэйс…
Из глаз Фрэнки хлынули слезы. Она выбежала из клуба, слыша, как люди перешептываются у нее за спиной. Скоро поползут слухи о «той самой дочери Макгратов», и это было бы даже смешно, если бы не было так больно.
Она бежала, пока не ощутила обжигающую боль в боку, остановилась, решив поймать такси.
Потребовалось только вытянуть руку. Никакой формы, никаких косых взглядов.
Такси притормозило уже через минуту, водитель опустил стекло:
— Куда?
Куда?
Казалось, что здесь, на острове, который она так любила, ей больше не было места.
Но куда еще ей податься?
— Бульвар Оушен, — сказала она со вздохом и вытерла глаза.
Ей некуда было идти.
Оказавшись дома, она вытащила листок голубой почтовой бумаги и дрожащей рукой стала писать Раю. Она хотела излить кому-то душу, облегчить свою боль.
22 марта 1969 г.
Я невозможно скучаю. Считаю дни до твоего возвращения.
Дома ужасно. Я не знаю, как быть. Родители выдумывали всякую чушь, лишь бы никто не узнал, что я служу во Вьетнаме. Настолько они меня стыдятся. Я страшно злюсь, злюсь как никогда раньше. Я в ярости. В бешенстве. Сегодня я закатила сцену в загородном клубе. Это какая-то новая ярость, я не могу ее контролировать, она пожирает меня изнутри. Может, мне просто нужно выспаться…
Все здесь так странно, все перевернуто, я еще даже не рассказала о тебе родителям. Не уверена, что им есть дело.
С нетерпением жду твоего приезда.
Фрэнки снова проснулась на полу своей спальни, голова
Усилием воли она заставила себя подняться. От кошмаров ее трясло, она все еще злилась на родителей за предательство. Комната тонула в кромешной тьме. Сколько она спала?
В коридоре (стены обшиты дорогим деревом, украшены сверкающей латунью) пахло сигаретами и лимонным полиролем. Пряные нотки духов «Шалимар» лишь слегка приглушали этот запах.
Мама, все еще одетая для клуба, сидела в гостиной в кресле напротив камина, потягивала мартини и читала журнал «Лайф». Комнату освещала пара настольных ламп, от камина исходило приятное тепло.
Папа в костюме и галстуке стоял у огня, в одной руке бокал, в другой тлеющая сигарета. Увидев Фрэнки в халате, он нахмурился. Конечно, ведь она выглядела неподобающим образом.
— Да. Это я, пап, вернулась из Флоренции. Кормили не так хорошо, как хотелось бы, — сказала Фрэнки, не в силах скрыть обиду в голосе.
— Не умничай, Фрэнки, — сказал он.
Она подошла к буфету, налила большой стакан джина и села рядом с мамой.
Напряжение висело в воздухе. Фрэнки старалась не обращать внимания на настороженный, беспокойный взгляд матери.
Дотянувшись до маминых сигарет, она закурила.
— Когда ты начала курить? — спросила мама.
— Наверное, после красной тревоги. — Увидев мамин непонимающий взгляд, она добавила: — Ракетного обстрела госпиталя. Взрывы были жуткие, оглушающие. А может, после «наплыва», когда привезли целую роту солдат, разорванных в клочья. В общем, кто знает? Сначала ты не куришь, а потом тебе протягивают сигарету. Помогает унять дрожь в руках.
— Понимаю, — сдержанно сказала мама.
— Нет, не понимаешь.
Фрэнки отчаянно принялась объяснять. Может, если они ее выслушают, все встанет на свои места?
— В Тридцать шестом — это эвакогоспиталь, в который меня определили, — мое первое дежурство выпало на МАСПОТ. Так называют массовый поток пострадавших. Черт, я была ходячей катастрофой…
Родители смотрели на нее во все глаза, но слушали. Слава богу.
— На носилках принесли солдата, буквально разорванного на части. Он подорвался на мине, ноги оторвало. Их просто не было. Я не…
— Хватит. — Папа со стуком поставил бокал на буфет — с такой силой, что стекло едва не треснуло. — Никто не хочет слушать эти истории, Фрэнки. Господи боже. Оторвало ноги.
— И что за язык? — добавила мама. — Ругаешься как сапожник. Не могу поверить, что и в клубе ты говорила подобным образом. Еще и перед доктором Бреннером. Мне пришлось звонить Миллисенте и извиняться за твое поведение.
— Извиняться за мое поведение? — опешила Фрэнки. — Почему вам всем плевать на то, что я пережила на войне?
— Все кончилось, Фрэнки, — тихо сказала мама.
Спокойно, Фрэнки.
Но она не могла успокоиться. Сердце выпрыгивало из груди, внутри поднималась волна ярости, такой непреодолимой ярости, что хотелось что-нибудь разбить.