Женщины
Шрифт:
Фрэнки ходила от койки к койке, нанося мазь и удаляя омертвевшие ткани, она мало чем могла помочь, а облегчить невыносимую боль и вовсе была не в силах.
К десяти вечера она уже еле держалась на ногах, но пострадавших все несли и несли. Она слышала, как Марджи, доктор Морзе и санитары переговариваются, перекатывают тележки и громко просят мазь.
На очередной койке лежала женщина — определить возраст было невозможно. Все тело — один сплошной ожог. Черная, обугленная плоть все еще дымилась.
Рядом, прижавшись к
Фрэнки остановилась. На долю секунды ею овладел ужас. Она сделала глубокий вдох.
Младенец был еще жив.
— Господи, — еле слышно прошептала Фрэнки.
Как такое возможно?
Она бережно взяла девочку на руки, той было не больше трех месяцев.
— Привет, малышка. — Голос дрогнул. На груди ребенка сквозь зияющие раны и ожоги проглядывали белые кости ребер.
Фрэнки села на стул. В операционной стоял невообразимый шум: стоны и плач пациентов, выкрики и разговоры медиков, стук колес по бетонному полу, скрип резиновых перчаток. Но Фрэнки слышала лишь, как эта маленькая девочка сражается за каждый вдох.
— Мне очень-очень жаль, малышка, — сказала Фрэнки.
Тяжелый прерывистый вдох, медленный выдох — и девочка затихла.
Фрэнки сидела с мертвым ребенком на руках, она была так потрясена, что не могла пошевелиться.
Никто никогда не узнает имя этой девочки, не узнает о том, что она жила и что умерла. Как война могла допустить такое?
— Макграт! Ты мне нужна!
Это был доктор Морзе.
Не обращая внимания на него и на все, что творится в операционной, Фрэнки понесла девочку в морг. У стен огромными штабелями громоздились мешки с телами.
В центре морга стоял рядовой Хуан Мартинес — мальчик из Чула-Висты, которого призвали сразу после окончания школы. Вид у него был, как и у нее, совершенно измотанный.
— Ну и ночка, — сказал он.
— Вот еще один. — Она посмотрела на ребенка у себя на руках.
Мартинес перевел взгляд на девочку.
— Боже, — тихо сказал он, подходя ближе. Рукой в черной перчатке он накрыл изуродованную грудь ребенка. — Господь ждет тебя на небесах.
Фрэнки удивилась этому проблеску веры в словах парня, который дни напролет проводил в морге, подсчитывал мертвых и заворачивал трупы в мешки. Впрочем, наверное, только так и можно было выносить эту работу.
Мартинес нашел картонную коробку и старую футболку. Фрэнки завернула малышку в мягкий зеленый хлопок и положила в коробку.
Какое-то время они с Мартинесом так и стояли, глядя на мертвое маленькое тело.
Оба молчали.
Затем Фрэнки вышла из морга. Закрыв дверь, она услышала гул вертолетов и почувствовала, как глубоко внутри просыпается жгучая ярость. Она слишком устала накрывать зеленым полотном лица парней, а теперь еще и ребенок.
Фрэнки вздохнула и направилась к операционному отделению. Халат, маска — и она вернулась к работе.
—
— Как и все, — сказала она.
Операционная была полностью забита пострадавшими, многие лежали по трое на койке.
— Да, но твои ноги и правда подкашиваются.
— Ха-ха. Очень смешно.
Он положил руку ей на плечо:
— Иди. Иначе пойду я.
Фрэнки сняла хирургическую шапочку.
— Спасибо, док. Кажется, я и вправду на пределе.
— Поспи хоть немного.
Она огляделась:
— После этого?
Он сочувственно смотрел на нее. Оба знали, что не заснут сегодня. Ни алкоголь, ни трава не помогут забыть о мертвой девочке.
Фрэнки еще раз поблагодарила дока и направилась в свой барак. По дороге она свернула в новое здание администрации и нашла там Говоруна.
— Привет, Говорун, мне нужно сделать звонок. Короткий, обещаю.
Он огляделся по сторонам, ища глазами командира, которому точно не понравилась бы эта затея. Военная вспомогательная радиосистема не предназначалась для личных разговоров.
— Очень короткий.
Она села и взяла трубку.
— Звонок в Вунгтау HAL-3. Капитан-лейтенант Джозеф Райерсон Уолш. Прием.
Фрэнки нетерпеливо постукивала ногой, прислушиваясь к помехам.
— Кто говорит? Прием.
— Лейтенант Макграт. Семьдесят первый эвакогоспиталь. Прием.
— Срочный звонок, мэм? Прием.
— Да. Срочный. Прием.
— Ждите. Прием.
Фрэнки знала, что не должна так делать — звонить ему, говорить, что это срочно. Но они не виделись уже больше месяца, и сейчас он был ей нужен.
— Фрэнки? — Голос дробили помехи. — Ты в порядке? Прием.
— Привет, — выговорила она трясущимися губами. — Прием.
— Что случилось? Прием.
— Напалм. Прием.
В прерываемой помехами тишине она поняла, что они оба видели сегодняшний ужас.
— Прости, что разбудила. Мне просто нужно было услышать тебя. Прием.
— Знаю, детка. Мне жаль. Прием.
— Я скучаю. Прием.
— Держись. Прием.
— Есть. Конец связи. — Она повесила трубку. — Спасибо, Говорун.
Фрэнки пошла к бараку. В Парке было пусто, но она знала, что это ненадолго. После сегодняшнего «наплыва» народу нужно как-то отвлечься. Из открытой двери доносилась какая-то мелодия. Она почти узнала песню. Это было что-то американское, что-то, напоминающее о доме.
Фрэнки быстро помылась. Недалеко от душевых стоял солдат и закидывал вещи в железную бочку, в воздухе пахло жженой плотью и человеческими фекалиями.
Дойдя до барака, она сняла форму и засунула ее в мешок для грязного белья. Кровь, конечно, не отстирается, но, может, хотя бы запах уйдет? Фрэнки забралась в койку. Понимая, что заснуть не удастся, взяла свое незаконченное письмо Этель и стала его дописывать.