Женщины

Ханна Кристин

— Я волнуюсь за тебя, Фрэнсис, — сказала мама.

— Уходи. — Фрэнки отвернулась и накрыла голову подушкой.

Сколько дней она уже живет в мире без Рая? Три? Четыре?

— Фрэнки…

— УХОДИ.

— Фрэнсис? — Мама нежно коснулась ее плеча.

Фрэнки не реагировала до тех пор, пока мама со вздохом не вышла из комнаты.

Фрэнки убрала подушку с лица. Мама и правда думает, что она уже готова жить дальше?

Тут ее снова захлестнуло горе, и она погрузилась в него с головой. Небытие странным образом превратилось

для нее в спокойствие, а боль — в утешение. По крайней мере, в этой темноте с ней был Рай. Она представляла их жизнь, детей, похожих на него.

Стало слишком больно, чтобы терпеть. Она попыталась отогнать эти мысли. Но они не уходили.

— Рай, — прошептала она, потянувшись к мужчине, которого не было рядом.

— Фрэнсис. Фрэнсис. — Голос мамы доносился словно издалека.

— Уйди.

— Фрэнсис. Открой глаза. Ты пугаешь меня.

Фрэнки повернулась, открыла глаза и сонно посмотрела на маму, которая оделась для похода в церковь.

— В церковь я не пойду, — сказала Фрэнки. Голос охрип, язык еле ворочался.

Мама взяла с тумбочки пустой стакан. Рядом стояла пустая бутылка джина.

— Ты слишком много пьешь.

— Яблоко от яблони, — ответила Фрэнки.

— Папа видел, как ты ночью бродила по гостиной. Ты ходишь во сне?

— Какая разница?

Мама подошла ближе:

— Ты потеряла человека, которого, наверное, любила. Это больно. Я понимаю. Но жизнь продолжается.

— «Наверное, любила»? — Фрэнки отвернулась и закрыла глаза.

Рай, помнишь наш первый поцелуй?

Она заснула прежде, чем мама вышла из комнаты.

Фрэнки услышала музыку. Сначала бит, потом ритм и, наконец, слова. «Дорз». «Разожги во мне огонь».

Она была во Вьетнаме, танцевала с Раем в офицерском клубе. Она чувствовала тепло его рук, чувствовала, как соприкасаются их бедра, как на спине по-хозяйски лежит его рука. Он что-то прошептал, и ей вдруг стало холодно и страшно. Что? — спросила она. Повтори. Но он отстранился и оставил ее одну.

Вдруг музыка заиграла так громко, что ушам стало больно, словно завыла сирена воздушной тревоги.

Не до конца проснувшись, она села на кровати и убрала с лица влажные волосы. Ресницы слиплись. В уголках глаз скопилась грязь.

Музыка смолкла.

— Пробуждение Спящей красавицы.

— Может, и не красавицы, но точно спящей.

Фрэнки повернула голову и увидела Этель и Барб. Этель стала немного крупнее, ее высокая фигура заметно округлилась. Рыжие волосы были забраны сбоку в низкий хвост. На ней были джинсы клеш и полосатая туника из полиэстера.

Барб была в черных вельветовых штанах, такого же цвета футболке и оливково-зеленой жилетке.

— Поднимайся, Фрэнки, — сказала Барб.

— Мама вызвала

подкрепление? — спросила Фрэнки.

— Вообще-то это я позвонила, — сказала Барб. — Я не слышала о тебе с тех пор, как мы говорили о вечеринке для Рая. Я запереживала и позвонила. Трубку взяла твоя мама.

— Поднимайся, Фрэнк, или я сама тебя подниму, — пригрозила Этель. — И я не шучу. Я могу поднять целый стог сена.

Фрэнки знала, что спорить бесполезно. В их взглядах читалась смесь сочувствия и решимости. Они приехали сюда, чтобы вытащить ее из отчаяния, Фрэнки видела это в их глазах, лицах, уверенных позах.

Они хотели поставить ее на ноги и заставить ходить. Как будто горе — обычный бассейн, из которого достаточно просто вынырнуть.

На самом деле это зыбучие пески. Сначала страшно, а потом затягивает и вылезать уже не хочется.

Фрэнки откинула мятые, пропотевшие простыни и встала. Она боялась смотреть подругам в глаза — они слишком напоминали о Рае, — поэтому сразу направилась в ванную. Включив душ, она пыталась вспомнить, когда в последний раз подходила к воде.

Она вытерла волосы и надела то, что висело на крючке (мама купила эту одежду, чтобы подбодрить ее), — голубую тунику с белым матросским воротником и штаны с белым ремнем. Она чувствовала себя актрисой, которая одевалась для роли послушной дочери.

Просто смешно.

Но на выбор другого наряда сил не было.

Она вышла из ванной босиком.

Увидев в спальне подруг, она вспомнила, как сильно их любит. Она снова почти смогла почувствовать любовь, но лишь почти. Печаль вытеснила все остальные чувства.

— Все со мной хорошо, — сказала Фрэнки.

— Ага, настолько хорошо, что ты неделю из кровати не вылезала, — кивнула Этель.

— Когда весело, время летит незаметно.

— Ну хватит, Фрэнк. — Этель решительно взяла Фрэнки под руку.

Барб, с транзистором, встала с другой стороны. Обманный маневр, чтобы не дать Фрэнки вырваться.

Их трио вышло в коридор.

Фрэнки поскорее провела их мимо кабинета отца. Последнее, что она хотела показывать, — это стену героев без ее фотографии.

Фрэнки удивилась, что они, кажется, уже знали дом и уже придумали, что делать. Выйдя за ворота, пересекли улицу и оказались на пляже, где их ждали три пустых шезлонга и переносной холодильник. Барб поставила на него радио и включила.

Фрэнки ощутила беспомощность — рядом шумел прибой, играла знакомая музыка. Перед глазами стоял Вьетнам: все лучшее и худшее сразу.

— Я любила его, — сказала она.

Барб протянула ей джин-тоник.

— Садись, Фрэнки.

Фрэнки почти упала на шезлонг.

Этель села рядом и взяла ее за руку.

Барб села с другой стороны от Фрэнки.

Они держались за руки и смотрели на Тихий океан. Волны с шумом разбивались о берег, пенились и бурлили, а затем откатывались назад.