Женщины

Филипенко Олег Васильевич

борьбою занят, чтобы положить

противника сейчас же на лопатки.

Но нам-то что. Пора уже манатки

71

спортивные собрать и на урок

перенестись, где у окошка Люба

сидит одна. О, как она мне люба!

Ее фамилия у вас сейчас смешок,

должно быть, вызовет, а если еще имя

приставить к ней, то Лысая Любовь

получится. Смешно, неправда? Вновь

смеюсь и сам.

Представьте, как с моими

смеялись мы друзьями… Но она

была красавицей, и кожи белизна

72

прозрачная была прекрасной, легкий

румянец на щеках, красивый нос

чуть вздернутый и пышность русых кос

до поясницы всех без подготовки

в нее влюбляли. Да, ее глаза

зелеными, я помню, были. Странно,

что образ ее выплыл из тумана

забвения так явственно. Назад

давно я не глядел, а вот же помню

все то, что схоронил в каменоломне

73

минувших дней… А губки у нее

припухлые чуть были… Н-да… Я помню –

она щебечет что-то так легко мне,

а я гляжу на губки и мое

желание одно: к ним прикоснуться

своей щекой или губами… Н-да…

Я думал, что утратил навсегда

те чувства, но способен к ним вернуться

хотя б когда пишу… И очень рад,

что ощутил тот чувственный свой взгляд…

V. ПИОНЕРВОЖАТАЯ АЛЛА

74

Второй раз в жизни в пионерский лагерь

поехал я, закончив шестой класс.

Я помню, как уселись мы в «ЛиАЗ»,

как оторвав газетный лист бумаги

и кеды завернув в них, мама мне

их в сумку прятала, давая наставленья

последние; как началось движенье

автобусной колонны, как на дне

какой-то сумки дребезжали банки,

как за окном мелькнули вдруг цыганки,

75

в нас тыча пальцами; как солнышко в окно

светило и своим лучом горячим

коленку через брюки жгло, тем паче

что впитывает черное сукно

луч солнца; как потом в тени ажурной

мы ехали по Ялтинской, и ряд

каштанов вдоль дороги долго над

автобусом, как свод архитектурный,

колеблясь, возвышался; как потом

за городом пространство все кругом

76

раздвинулось, и даль открылась взору

холмистая, почти везде в лесах;

я помню у дороги, на полях,

побеги

кукурузы, помню в гору

дорогу грунтовую мимо нас

мелькнувшую, и вот уж средь массива

холмистого в дали, что так красиво

густым покрыт был лесом, видел глаз

чуть ирреальный замок, его башня

квадратная, как день позавчерашний,

77

из современности чуть выпадала, как

и из пространства, впрочем, тоже; в гору

мы ехали, лес обступал, который

был в основном дубовым; Чатыр-даг

возник вдруг справа, возвышаясь гордо,

плато его, покрытое травой

степною, было в дымке перьевой,

а камень над уступом – в профиль морда

какого-то чудовища – вот-вот,

казалось, вниз с обрыва упадет.

78

Я помню, как достигли верхней точки

мы перевала, как затих мотор,

и мы катились вниз бесшумно; бор

мелькнул в провале, рядом же листочки

дрожали на деревьях у шоссе,

что лентой вилось вниз, пространство слева

открылось вдаль и вниз, где как из зева

холмистая низина, что совсем

была покрыта лесом, выступала;

огромная скала вдали блистала

79

на солнце белизною, а под ней

на склоне хатки – спичечной коробки

не более – стояли – жил неробкий

народец там, как видно – и странней

казался мир при мысли, что ведь люди

вполне довольны своей жизнью там,

наверное… Но – занавес, и штамб

мелькал перед глазами, долго будет

он у дороги, но потом опять

откроется пространство – моря гладь

80

вдали сольется с небосводом. «Море!» -

мы крикнем звонко и подскочим с мест,

теснясь поближе к окнам и окрест

счастливо озираясь… Помню, вскоре

мы съехали в долину, и из глаз

исчезло море, а вокруг теснились

сады и виноградники, садились

на провода овсянки, и не раз

мелькали тополя возле дороги.

Но спуск потом закончился пологий,

81

мы въехали на холм и как-то вдруг

увидели Алушту. Вскоре тесной

мы улочкою ехали, и местный

народ нам улыбался, и вокруг

за частными заборами деревья

строенья прикрывали, среди них

черешня, вишня, абрикос, других