Женщина–апельсин
Шрифт:
Ева «влезла» в дело, забыв про время. Через пару часов она поняла, что дело стряпалось наскоро, что Курина подставили, быстро и не раздумывая. Она откинулась на спинку стула и вытянула ноги, расслабившись. Постучала ногтем по бумаге.
– Он должен быть очень обижен… – Ева сказала это сама себе, она привыкла к собственному кабинету и немного вздрогнула, когда услышала:
– А я что говорил! – Возбужденный Волков, оказывается, наблюдал ее старания и ждал похвалы.
– А ты чего радуешься? – Ева не верила Волкову.
– Так как же! При хорошем адвокате он запросто
– А почему ты хочешь ему помочь?
– Мои интересы, Ева Николаевна, всегда самые простые и шкурные. Ну посмотрите, кого посадили: самого работящего, самого молодого из комитета. Он небось землю ногтями рыл, а его попользовали – и в нору! Если мы правильно раскрутим его дело и вытащим хорошего работягу, он нам будет очень благодарен.
– Ну-ну… – задумалась Ева.
– Нет, он, конечно, что-нибудь нарушил, чего-то просто недосмотрел, а чего-то не знал, или от него скрыли. Обычно как бывает, дела такого рода заводятся по наводке тех, кто подставляет работягу. И никто в них глубоко не копается, преступник вроде уже есть, закон вроде уже нарушил, а что он один такую кучу гадостей наделал, так молодой же, способный, влепим ему посильней, чтоб неповадно другим было!
– Я не пойму, в чем конкретно выражаются твои шкурные интересы? Ты что, назовешь Курину цену своего профессионального рвения на его счет?
– Там посмотрим, как все получится.
– Ты, Волков, не понимаешь одной важной вещи. Ты можешь чем-то помочь Курину только в том случае, если правильно и хорошо расследуешь все обстоятельства его дела и посадишь настоящих виновных. То есть тех, кто так лихо это дело на Курина закрутил. А это уже не исполнительные бывшие комсорги, это люди посерьезней.
– Я знал, Ева Николаевна, что вы умная женщина. Вы зрите в корень!
Ева ошарашенно глядела на Волкова, Волков, улыбаясь, смотрел на нее.
– Ну-ка… поподробней!
– Самое главное в таких делах – найти хорошие и верные доказательства. А там посмотрим, кому они больше понадобятся: Курину, чтобы выйти, или его «отцам», чтобы не сесть!
– А ты парень с фантазией!
– Сработаемся.
Ева Николаевна попросила отправленное на доследование дело Курина Антона Фомича отдать ей и провести несколько допросов в изоляторе Бутырской тюрьмы.
– Гиблое дело, – вздохнул Подстаканов. – Никаких перспектив, так и будем мурыжить, мурыжить, таскать туда-сюда. И что Курина допрашивать? Нервничает он очень, как бы с собой не того… Допрашивать надо других людей, если ты дело хорошо изучила, то знаешь каких. Половина из них неприкосновенна, половина за границей.
– Я попробую, – сказала Ева.
– Пробуй, чего не попробовать, только нервы мне с этим делом не порти, я разрешения на допрос некоторых из них, – Подстаканов постучал по папке, – пытался вначале получить, спасибочки, с меня хватит!
Ева Николаевна в тот же день и допросила Курина Антона Фомича. Она увидела перед собой человека обозленного, здоровьем слабого и горящего огнем мщения.
– На кой черт все это надо? – спросил первым делом подследственный, не давая покоя своим рукам ни
– Ваше дело направлено на доследование, выявлены некоторые недоработки…
– Да не смешите меня, ей-богу, там вообще одни недоработки! – Курин пробежал руками по рубашке на груди, захватил большими и указательными пальцами ткань и стал ее мять, словно проверяя на прочность. – Послушайте, не тратьте свое время, это все – туфта, самое главное сейчас для меня – это выйти отсюда, ну, под залог, а?
– Вы мне симпатичны, – задумчиво произнесла Ева, – но возникает чувство, что вы куда-то торопитесь.
– Куда я тороплюсь? Куда мне торопиться? – Курин забегал глазами, руки задвигались быстрей. – Посидишь тут, одна мысль останется – сбежать любым способом. А вы действительно – следователь?
– Инспектор.
– Как же вас угораздило? Хотя, может, таких и надо… Слушайте, вы же не дура, если вы действительно хотите раскрыть это дело, то мне надо отсюда выйти, мне нужно буквально пару дней, понимаете?
– Я понимаю. Вы припрятали некоторые документы и теперь попытаетесь ими воспользоваться. Либо вы просто быстро и нервно сбежите за границу, а припрятаны у вас не улики, а поддельный паспорт и виза. И в том и в другом случае я в проигрыше. Допустим, вы приносите неопровержимые доказательства на людей, которых мы не можем привлечь к ответственности… Вас затаскают, а толку никакого. А если вы просто сбежите? Да что тут объяснять!
– Послушайте… Я должен вам сообщить, мне недавно один надзиратель сказал, так, по-дружески: «Ты, – говорит, – нервный стал и дерганый, срок тебе светит большой, я тебя понимаю». А вчера опять: «Что-то мне лицо твое не нравится, ты хочешь кончить с собой?» Ничего вопросики, а? Как вы не понимаете, он же это специально, ему так приказано! Он сейчас меня сюда приводил, вы только посмотрите на него! Меня хотят убить, а сделать так, что это я сам.
Ева посмотрела на часы. В комнате повисла тишина, легкий шорох пальцев Курина по одежде напоминал мышиную возню в грязном белье.
– Ладно, – встала она, собирая бумаги в папку, – я скажу вам честно, ваше дело очень трудное и бесперспективное. Оно из тех дел, которые расследуются годами, понимаете? Я приду к вам на днях еще раз, посмотрю, что можно сделать, – Ева нажала кнопку вызова.
– Зачем вы приходили? – закричал Курин, как только вошел охранник. – Вы же ничего не спросили по делу? Что происходит, кто вас послал?! Почему вы женщина? – кричал Антон Фомич, вырываясь и брызгая слюной. – Зачем вы здесь? Кто из них вам нужен? Я все скажу, все!
На пропускном пункте Ева попросила прислать к ней надзирателя того этажа, где сидел Курин. Она вышла во внутренний двор и оглядывала, закинув голову, решетки на маленьких окнах.
– Звали? – Перед ней стоял довольно старый человек, лицо серое, маленькие глазки, пронзительно-черные и любопытные, нос картошкой, большая лысина.
– Я хотела поговорить с вами о Курине.
– Это мальчик из спорткомитета, что ли?
– Вы знаете дела всех своих подопечных? – Ева отметила, что маленькие глазки перестали ее сверлить и забегали по сторонам.