Женщина–апельсин
Шрифт:
«Еще один со шкурными интересами», – подумала она.
– Ну, как сказать, уж больно он нервный, я уже докладывал… А что надо-то?
– Я сейчас с ним побеседовала, – Ева говорила чуть приглушенно, она с трудом подбирала слова. Как можно объяснить незнакомому человеку, что он своими вопросами действительно загонит подследственного в петлю!
– Да что я, не понимаю? – вдруг горячо и тревожно зашептал надзиратель ей в лицо. – Мне до пенсии год, я своим местом дорожу, я и так бы докладную написал бы, вот те крест! – он неуловимо быстро перекрестился. – Я его отговаривал, ну куда
– А он? – спросила Ева, понимая, что своей медлительностью напугала надзирателя, он подумал, что на допросе Курин ей что-то сообщил.
– А он – достань и достань! Я все насмехался над ним, ну будет у тебя этот план, за такие деньги, что он обещал, можно дом купить, а не план! План – это же не побег, что с ним делать, только рассмотреть хорошенько и понять, что дело – труба. Нет, правда, была у меня такая мысль даже – написать докладную про этот план и попросить ему этот самый план и дать, чтобы он понял: сбежать отсюда нельзя! Так ведь тоже опасно, отчается – кончит с собой!
– Вы достали этот план? – осторожно спросила Ева.
– Мне год до пенсии. Была такая мысль, была… Купил бы домик у моря, маленький, мне много не надо. Да на плане не улетишь, а кабы нашли у него – мне хана.
– Почему вообще зашел разговор на эту тему?
– А кто его знает? После суда, когда, значит, на доследование отправили, очень он заволновался, я ему говорю, не нервничай так, тебе еще сидеть и сидеть, да и то не беда, когда-нибудь же будет приговор, а ты уже, считай, и отсидишь все в предвариловке. Ну, он и говорит, нет, мол, мне надо спешить, достань мне план тюрьмы, я тебе заплачу. Много.
Ева с облегчением вздохнула. Она не могла в разговоре спросить: «Какой план?» Это мог быть план чего угодно.
– А допустим… Допустим, что вы бы решились на это. Где бы вы его взяли?
Надзиратель молчал. Он смотрел мимо Евы, глаза его уже не бегали, они застыли, словно выжидая.
– Я человек в этом деле посторонний, – Ева чуть тронула надзирателя за рукав. – Я могу вести его дело, но за порядки в тюрьме я не отвечаю, и за побеги заключенных тоже, мне просто по-человечески интересно. Давайте подружимся на пять минут, вы мне скажите, где бы вы взяли этот план, а я потом забуду наш разговор, мне чужих проблем не надо.
– Я работаю здесь двадцать лет, – после долгого молчания решился надзиратель. – Много чего видел. Эту часть тюрьмы, во-он, где следственный изолятор и хозяйственный двор, два раза перестраивали, второй раз все меняли, и сантехнику, и отопление. Народ был в основном посторонний, но сработали плохо что в первый раз, что во второй. Есть недоработки, то тут потечет, то там. Вызываем их, охламонов, а что толку? Прачечная вообще теперь не работает, сломалась, а на ремонт денег нет, в городскую при больнице возим.
– Спасибо, – сказала Ева неожиданно для надзирателя. Она словно потеряла всякий интерес к его рассказу.
В машине Ева посмотрела на часы. Пока доедет до Управления, рабочий день кончится и Волкова, конечно, там не будет.
«Этот лишнего не пересидит», – подумала она и поехала к нему домой.
Дверь ей открыла пожилая женщина небольшого роста. Ева путано объясняла,
Ева ошарашенно смотрела на себя в зеркало в маленькой и захламленной ванной. Потом помыла руки и тихо вышла. Из коридора была видна кухня, маленькая женщина стояла спиной к Еве и хлопотала у плиты. Ева пошла, стараясь ступать неслышно, в комнату. Комната была вся в салфеточках, маленьких декоративных вазочках с искусственными цветами, в плетеных кашпо. Отовсюду свешивались разнообразные зеленые растения, подоконник был уставлен кактусами в горшочках. Из комнаты вела еще одна дверь, там, вероятно, находилась смежная комната. И оттуда раздавались странные звуки, как будто кто-то через одинаковые промежутки времени спускал большой и хорошо надутый резиновый матрац. Ева подошла посмотреть.
Волков сидел на небольшом коврике на полу, голый по пояс, подогнув под себя ноги и положив руки на колени. Лицо его было поднято кверху, глаза закрыты. Он равномерно вдыхал и выдыхал воздух, шумно и глубоко. Потом он закрыл лицо ладонями, провел ими, словно смывая что-то с лица, и открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Еву неподвижным взглядом. Потом взгляд его стал осмысленным и вдруг испугал Еву мгновенно появившейся ненавистью.
– Привет! – сказала Ева. – Я подумала, что ты не задержишься на работе, а у меня важное дело и времени мало.
Волков сидел, не шевелясь и не моргая. Потом мышцы на его груди и животе пришли в движение, равномерной рябью сверху вниз.
– Это действительно ты? – спросил Волков. – Или мне мерещится?
– Я только что из СИЗО, слушай, а можно мне разуться, а то твоя мама…
Волков, не выпрямляясь, подполз по полу к Еве и взял ее ногу за щиколотку. Ева подняла ногу, он расстегнул застежку и очень осторожно снял ее ботинок на небольшом каблуке. Потом посмотрел снизу с таким собачьим страданием во взгляде, что Ева быстро наклонилась и стащила второй ботинок сама. Волков встал, взял ее ботинки и вышел из комнаты. Ева оглянулась. Комната была небольшой и почти пустой. Спал Волков на узком и тощем матрасе на полу, несколько ковриков, вероятно, заменяли стулья. В углу на тумбочке стоял дорогой телевизор, а рядом отменная музыкальная техника. На стене висел плакат в полпростыни с огромными красными иероглифами на белом фоне.
Эта комната испугала Еву. У нее еще была надежда, что меркантильная дурь Волкова со временем пройдет. Но комната говорила, что перед ней человек цельный, хорошо понимающий, что ему надо в жизни. Ева поздравила сама себя с затеянной игрой в дело Курина. Перед Волковым нельзя раскрываться, а если судьба его пропустит по профессиональной лестнице вверх, таким, как Ева, придется просто уйти из органов.
Ева вышла в большую комнату и с удовольствием уселась на диван у круглого стола с вышитой скатертью под большим круглым абажуром. Тикали неспешно и уютно старинные ходики. Волков принес чай.