Жена завоевателя
Шрифт:
Август 1153 года
– Все пропало, миледи. Погиб весь урожай. Пшеница и рожь – все высохло.
Гвин подняла глаза на Уильяма, своего лысеющего любимого сенешаля, сидевшего за столом напротив.
Он хмуро смотрел на свиток пергамента в руке, представлявший собой отчет, только что полученный из восточных мэноров. Он всего лишь еще раз повторил то, что уже говорил ей.
Гвин устало кивнула и устремила взгляд в окно. В широкое окно четвертого этажа не проникало
– Продай арфы, – ответила она вяло.
– Миледи! Но ведь они принадлежали вашей матушке!
– Пусть Гилберт приготовит повозку. Для поездки в Ипсайл-на-Тайне, – сказала ока, ссылаясь на один из небольших городков, приписанных к графству Эверут. – Отправь их к ювелиру Эгардли. В его обязанности входит обеспечение перевозки товаров Эверута, и он знает всех менестрелей от реки Клайд до Темзы. Они произведут оценку.
Она услышала шелест пергамента, положенного Уильямом на стол.
– Этого будет достаточно, чтобы закупить пшеницы на год, – пробормотал он, – если удастся продать их обе.
Она кивнула. Это было все, что она могла продать. Больше не оставалось ничего.
Гвин продолжала неотрывно смотреть в окно, устыдившись, что эта печаль не самая глубокая из тех, что терзали ее сердце. Тяжелее всего ей было сознавать, что год назад она предала Язычника своим непроизвольным возгласом.
Взятка тюремщикам через неделю после ее возвращения в Эверут имела последствием только то, что половина денег вернулась к ней в виде потертых монет, а известий о нем так и не поступило.
– Мертв, – решил ее посланец. – Безусловно, мертв.
Это известие чуть не убило ее. Собственно говоря, так и должно было быть – око за око, жизнь за жизнь.
Забыть…
Она вцепилась в край стола. Одному Господу было известно, как отчаянно она пыталась изгнать воспоминания о той ночи почти год назад, когда с ней произошло волшебное превращение и Язычник вошел в ее душу. Но ее мечты были своенравными. Они будили ее каждое утро, вызывая пульсацию между повлажневшими бедрами и острую боль в сердце.
– Господи, пошли мне епитимью, чтобы я могла расплатиться со всеми долгами, или дай умереть, – прошептала она.
Уильям с тревогой посмотрел на нее:
– Миледи?
Она покачала головой. Все дело было в смертях и разрухе, наступивших в это жаркое лето. Армия Генриха фиц Эмпресса разорила все земли, прокатившись яростным смерчем через весь юг и запад страны.
Теперь эта армия неуклонно продвигалась на север, к Эверуту.
Она ничего не могла поделать. Скотину съели, рыбу выловили. Следовало позаботиться об урожае, хотя самые крепкие мужчины были отправлены на помощь королю.
Собирать урожай пришлось женщинам и детям, чтобы подготовиться к грядущей зиме. А зима обещала быть долгой. Наступили самые жаркие июльские дни, и они нанесли тяжелый урон. Они оказались способными убивать не хуже войны. При каждом шаге поднималась
Могло быть и хуже, напомнила она себе твердо. Она ведь могла стать женой Марка фиц Майлза или его подопечной, но этому Гвин предпочла бы торговлю пирогами на ярмарке.
Король сдержал галантное обещание, данное ее отцу, несмотря на ужасные угрозы Марка, а возможно, и благодаря им. Гордость не позволила Стефану пренебречь королевским словом, подчинившись напору своего вассала.
Эверут остался в руках Гвиневры.
Летняя засуха сожгла и без того скудные запасы графства. И даже продажа арф, принадлежавших некогда матери, могла стать не более чем ведром воды, вылитым в песок.
– Пока все, Уильям. Поторопись с заменой неводов в верховьях реки. Ты прав, их опустошают браконьеры и там не остается ничего, кроме тростника.
Она шла вялой походкой, преодолевая жару, направляясь к своей уединенной комнате, обращенной на север.
Здесь она каждый день проводила драгоценнейший час за вышиванием и болтовней со своими женщинами. И это было единственное время, какое она могла выделить для подобного досуга.
Сегодня они сидели на скамьях, склонив головы, и деловито щебетали, в то время как их ловкие пальцы порхали над шитьем. Время от времени поднималась яркая вуаль или лента для волос, красная, зеленая, сапфировая, и пара живых блестящих глаз устремлялась из-под головного убора, реагируя на шутку, прежде чем снова опуститься к рукоделию.
За последние полгода ее свита очень выросла, но что она могла поделать? Когда дочери ее верных вассалов и дворян с юга нуждались в надежном пристанище, куда они могли бежать и могла ли она отказать им?
Нет, пока что безопасный приют оставался только на севере, на землях Эверута. И распространилась молва о том, что верной королю оставалась только Гвиневра де л’Ами.
Но в убежище нуждались не только девицы благородного происхождения. По мере того как с июля месяца начал свирепствовать голод, требуя все новых жертв, среди ее свиты появлялись другие женщины, в том числе и деревенские, потому что мужчины были на войне. Женщины скрашивали ее дни в эти тревожные времена и по мере сил помогали в работе.
Гвиневра откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.
– Миледи?
Ее малолетний паж Дункан, еще один беглец от войны, стоял в дверях. За его спиной маячила темная неузнаваемая фигура.
Дункан отступил, и она разглядела за его спиной покрытого пылью гонца в темной коже.
– Миледи?
Она поднялась, и шитье соскользнуло с ее колен на пол.
– Сэр?
– Мне надо поговорить с вами.
Несмотря на летнюю жару, по спине Гвин ледяной струйкой пополз холод.
– Девушки, – сказала она, не глядя на них и продолжая смотреть на вошедшего. – Сейчас вам самое время погулять.