Жена завоевателя

Кеннеди Крис

– Я привыкла скакать верхом во время такой бури, – объявила она, глядя ему в спину.

Он слегка повернул голову, и она увидела его чеканный строгий профиль.

– Скакать в непогоду? В такую бурю, как эта?

Она улыбнулась:

– Возможно, не совсем в такую. Но да, скакать! На моей лошади. На Ветре.

– Хорошее имя для лошади, – ответил Язычник и поставил на место створки ставен, легким движением запястья опустив на них железную щеколду.

– У тебя тоже хороший конь, – сказала Гвин. – Нуар.

– Да,

он хорош, – спокойно согласился он. – Впрочем, когда я был юным, у меня был другой.

– В юности нам кажется, что у нас все самое лучшее. Она снова откинулась на подушки.

– Я получила в подарок Ветра, когда мне исполнилось восемь. Он еще не был взрослым, только жеребенком, и я должна была сама его вырастить.

– Моего звали Мятежник.

– Я езжу на своем коне при каждом удобном случае. Он мой самый верный товарищ. А ты все еще ездишь на Мятежнике?

Лицо его исказилось гримасой.

– Он погиб, не прожив и года. Сгорел вместе с конюшней.

Ее лицо погрустнело:

– Сожалею. Когда это произошло?

– Когда мне было восемь.

– Восемь, – отозвалась она эхом.

Должно быть, это было для Гриффина большой потерей. Этот человек, искушенный в битвах, полный сил и мощи, был способен чувствовать утрату своего бесценного коня так остро и глубоко после всех этих лет. И это говорило о многом, Такому человеку можно было доверять.

Как случилось, недоумевала Гвин, что после одной ночи, после одной откровенной беседы она узнала об этом человеке больше, чем о своем брате, отце и о друзьях, прожив рядом с ними долгие годы?

– Я бы очень горевала, если бы лишилась Ветра, – сказала она тихо. – Такая утрата невосполнима.

– Да, невосполнима, – согласился он, и голос его показался ей низким и охрипшим, будто от древесного дыма.

Она прикусила нижнюю губу и задумалась. Прошла минута, другая. Царило глубокое молчание, будто этот мужчина и она не нуждались в пустой болтовне, способной заполнить паузу.

Потом он подался вперед, упираясь руками в бедра. Его серые глаза, казалось, прожигали темноту насквозь, и он сказал тихим рокочущим голосом:

– Расскажи мне что-нибудь о своем доме, Рейвен. Я так давно не был в своем, что мне приятно будет услышать о другом доме, который любят.

В свете жаровни лицо его было едва видимым.

Свет чуть пробивался сквозь щели ставен, и она могла видеть только кружку, зажатую между его пальцами, темные волосы на склоненной голове и внимательно следящие за ней глаза.

Он весь пылал и с трудом сдерживал себя, и ее тоже охватило обжигающее ощущение неотвратимости судьбы: что-то должно было связать ее с этим человеком.

Он заполнял собой то пространство в ее душе, где прежде таились отчаяние и боль. Густая волна уверенности медленно заструилась по ее телу. Она села на постели и заговорила.

Этой темной ночью ей надо было получить хотя бы временное облегчение

от постоянно снедавшей ее душевной боли, и казалось, только этот человек может помочь.

Вещи, о которых Гвиневра повествовала ему в пронизанной бурей темноте, были сокровенными, запрятанными глубоко внутри, и ей казалось, что при этом она как бы производит раскопки на самом дне души.

Она рассказывала ему о Ветре и их полуночных скачках. О том, как привыкла бродить бурными ночами по крепостному валу, когда все спали. Как боролась со своим одиночеством и иногда считала себя погибшей. Она рассказывала о том, как ей трудно управлять замком и как приходится быть одновременно и матерью-наседкой, и воином-защитником, и о том, как она заглянула в бездну своей жизни и почти сдалась отчаянию, когда скончался ее отец.

Она ни разу не упомянула названия своего замка и не сказала своего имени, но рассказала все то, что сделало ее такой, как теперь, – все о себе, начиная с пятилетнего возраста и кончая последней, только что истекшей минутой, в том числе и о своей боли.

Господи! Не может быть, чтобы она рассказала и об этом! Неужели это случилось?

– Понимаю.

Глава 18

Гриффин говорил, обращаясь к собеседнице из темного угла комнаты, но чувствовал себя легким и светлым. Образ женщины, в одиночестве гуляющей по крепостному валу, с темными, развеваемыми ветром волосами, женщины, уподобившейся в его воображении молнии, прочерчивающей небо, был слишком обольстительным. Ее дыхание овевало комнату, и та преображалась. У него было ощущение, что он подпал под действие магических чар. Он знал только одно – это была она. Его женщина.

Гвин смотрела на него сквозь тени. Время сжалось до минимума, до скорости слез, скользящих по ее щекам. Скамья под ним была крепкой и прочной, но ему казалось, будто он парит.

– Рейвен!

Через комнату до него донесся всплеск журчащего смеха.

– Это имя мне подходит. Если бы я могла, – сказала она, чувствуя, что эмоции душат ее, – я бы улетела.

– Но ты не улетела.

– Только потому, что у меня нет крыльев.

Она старалась собраться с сил’Ами, подавить короткие прерывистые всхлипы.

– Я так люблю свой дом, что это причиняет боль, – сказала она, прижимая кулачок к груди. – Но все, что я делала…

Голос ее прервался и умолк. Воцарилась тишина.

– Все, что я делала в жизни, будто вело меня к одной цели…

В груди Гриффина, казалось, забил молот:

– Какой же?

– Вот к этой… к тому, чтобы оказаться рядом с тобой. Он поднялся с места, двигаясь будто во сне, встал на колени возле постели и поднес ее руку к губам.

На краткий миг Гвин ощутила, что все ее чувства обострились до предела. У нее был выбор – отстраниться или приблизиться. Поверить надежде или упустить шанс.