Жена-девочка

Рид Томас Майн

Однако на этот раз ей был дан утвердительный ответ, не без помощи того, что она сделала.

Сняв бриллиантовое кольцо с пальца и золотые часы с пояса, она вручила первую из драгоценностей жене лодочника, а вторую — самому лодочнику, сказав, что она дарит это в благодарность за спасение своей жизни!

Подарки были довольно дорогими, и такими дарами леди не только отплатила за услугу, но и подкрепила свою просьбу о молчании. С такими великолепными и дорогими вещами, полученными таким удивительным способом,

лодочник и его жена и сами готовы были хранить тайну, чтобы не вызвать к себе ненужных подозрений.

— И еще одна, последняя просьба, — сказала леди. — Позвольте мне оставаться на борту вашего судна, пока вы не доплывете и не высадите меня в Лиссон Гроув. Вам ведь это по пути?

— Да, миссис.

— Там вы можете взять для меня кэб. Рядом с Лиссон Гроув обычно дежурит один.

— Я с удовольствием сделаю это для вас, леди.

— Спасибо, сэр. Я надеюсь, что однажды смогу выразить вам свою благодарность.

Бутл, все еще рассматривая часы в своей руке, подумал, что она уже вполне отблагодарила его.

Вторая услуга все еще не была оказана, но выполнить ее не составило труда. Оставив леди вместе с женой, Бутл перепрыгнул с баржи на тропинку и вновь пошел впереди своей старой клячи, привыкшей тянуть лямку по дороге Гроув Роад.

Приблизившись к мосту, завершавшему длинный туннель к Эдвард Роад, он вновь остановил движение баржи и отправился на поиски кэба.

Вскоре он вернулся, приведя четырехколесный экипаж, посадил промокшую леди в него и, пожелав ей доброй ночи, вернулся к своей работе.

Но прежде чем он вернулся, леди, которую он спас, выспросила у него его имя, номер его лодки и прочие детали, необходимые для того, чтобы найти его в дальнейшем.

Она не сказала ему ничего о себе и о том, куда она сейчас направляется.

Она сообщила это лишь непосредственно кэбмену, которому было дано указание отвезти ее в гостиницу, недалеко от Хаймаркет.

Теперь она была достаточно трезвой для того, чтобы не только представить себе, где она была раньше, но и твердо знать, куда она идет!

Глава LXXXI. Согласие на пороге смерти

С момента нашего последнего посещения Вернон Холла ситуация изменилась: вместо веселья там теперь витала печаль.

Это ощущалось только внутри особняка. Снаружи его прекрасный фасад по-прежнему выглядел бодрым и веселым, а коринфские колонны выглядели гостеприимно.

Как и раньше, изысканные экипажи въезжали и выезжали, но ненадолго: гости приезжали лишь для того, чтобы оставить свою визитную карточку и навести справки.

Внутри стояла тишина. Слуги передвигались неслышно, ходили на цыпочках, открывали и закрывали двери бесшумно и говорили тихо или шепотом.

Стояла тишина, торжественная и скорбная. Она говорила о том, что в доме есть больной.

Так

оно и было; болезнь была весьма серьезна, поскольку эта болезнь, как известно, предшествует смерти.

Сэр Джордж Вернон был при смерти.

Это была старая болезнь — болезнь того рода которую так легко подхватить в тропическом климате, как на Востоке, так и на Западе.

И тут и там побывал баронет, поскольку часть его жизни в молодости прошла в Индии.

Болезнь протекала достаточно долго. Теперь она окончательно разрушила здоровье, и врачи объявили болезнь неизлечимой. Во время последнего экстренного посещения инвалида врачи сказали ему всю правду и предупредили, что он должен готовиться к смерти.

Его последнее путешествие на континент — куда он отправился с дочерью — окончательно подорвало его силы; и теперь, когда он вернулся домой, он был так слаб, что был не в состоянии даже совершить прогулку по мягкой и гладкой дорожке в своем собственном великолепном парке.

Большую часть дня он проводил на диване и в своей библиотеке, где он лежал, обложившись подушками.

Он выехал с Бланш за границу в надежде преодолеть ее привязанность, так сильно ей завладевшую, по собственному ее признанию, наличие которой было так неприятно его духу.

Насколько он преуспел в этом, можно было увидеть, глядя на ее грустное задумчивое лицо, бывшее когда-то безмятежным и веселым; отмечая бледность на ее щеках, бывших когда-то красными как лепестки розы; слушая подавленные вздохи, слишком болезненные для нее; и — прежде всего — прослушав беседу, которая произошла между нею и её отцом после возвращения из их последней поездки, которая, увы, должна была стать последней поездкой в его жизни.

Сэр Джордж сидел, облокотившись на подушки, в своей библиотеке, как он привык обычно проводить время. Диван был повернут в сторону окна, чтобы он мог наслаждаться очарованием великолепного заката: окно выходило на запад.

Бланш была рядом с ним, хотя ни слова не было промолвлено до сих пор между ними. Закончив поправлять его подушку, она устроилась в углу дивана; ее глаза остановили взгляд на далеком закате — она любовалась видом облаков на горизонте, окрашенных в темно-красные, пурпурные и золотые цвета.

Была середина зимы, но среди многочисленных рощ Вернон Парка это время года почти не ощущалось. Глядя на вечнозеленый кустарник и траву, зеленую как никогда, окружавшую особняк, можно было говорить о весенних картинах.

Также были слышны песни птиц, более подходящие для весеннего времени года: зяблика, болтавшего откуда-то с высоты, черного дрозда, подобного флейте, голос которого доносился снизу, из кустов лавра и вечнозеленой калины, и малиновки, где-то недалеко от окна поющей свою сладкую простую песенку.