Жду, надеюсь, люблю...
Шрифт:
Да, пока они друг друга не поняли — Ванька упорно не желал идти навстречу. Слава ему почти все уже о себе выложил… Братья — близкие люди по недоразумению… А это часто бывает. Бедная мама…
Братья оказались несовместимыми. Да, Слава не ихний. Совсем не такой, какие клубятся вокруг Ваньки. А что тут ужасного? Но на нудистский пляж не ходят в плавках — вот и все. Впрочем, не надо судить других… А сам Славка не странный? А вокруг нет людей со своими тараканами в голове?
Понятие «не наш» — очень тонкое, его трудно рационально объяснить, в этом вся фишка. Но ощущение однозначно: наш человек или нет, вписывается в компанию или совершенно чужой там. И его чуждость никак не связана
Да ну, брось, сказал себе Славка. Не будь мнительным… И не надо никого провоцировать. Нужно быть предельно осторожным.
Слава вспомнил наивную булочку, встретившуюся ему в Третьяковке. Они ведь даже телефонами тогда обменялись… Куда она провалилась, эта кареглазая?… Слава порылся в своей хаотичной телефонной книжке и нашел телефон Лены. И позвонил.
Она его сразу вспомнила и обрадовалась.
— Ты почему в клуб не ходишь? — напрямик спросил Слава.
Лена помялась:
— Да сессия была… Дела всякие…
— А ты этот клуб хорошо знаешь? Она вновь помолчала.
— Знаю…
— Тогда ответь мне на один вопрос. Вроде там ребята нормальные, но настроенные агрессивно антиалкогольно. Почему?
Лена опять смутилась.
— Ну, просто потому, что молодые, и настрой у них — на здоровый образ жизни, на чистоту…
— Молодые люди бывают разные, — возразил Слава.
— Да, но все-таки современный молодой человек ориентируется на спорт…
— С одной стороны — да, ас другой — он и бутылочку пива любит в руке держать. Одно другому не мешает.
— Ну, это рекламный образ, — пробурчала Лена. — А парень, который подал идею этого клуба и основал его, не пил. Отсюда традиции клуба. Наш клуб — это не просто тусовка. Он особый. Ты читал манифест о его целях и задачах? В институте висит на стенде.
— Нет, не читал. Не вникал. Ходил как вольнослушатель. Я вообще человек независимый — приду, посмотрю, уйду. Но как-нибудь прочту.
— Наверное, ты думаешь, там слова общие, официозные и не особо интересные, в манифесте? — догадалась Лена.
— Да, и это тоже. Ясен пень.
— Ан нет. Там принципы изложены: клуб для духовного развития, для самосовершенствования. И туда надо приходить в особом настроении, чистым, готовым к интеллектуальным дискуссиям. Идея этого клуба далека от любого кафе, где говорят обо всем, о чем угодно. Это тебе не клуб танцев или клуб по интересам вроде тусовки рыболовов или охотников. У нас все ориентированы на чистоту, на романтику, — продолжала бубнить Лена. — Поэтому не могут приносить выпивку. Она провоцирует плотские желания. Обычно сексуальная раскрепощенность там, где вино и водка. Есть, конечно, тусовки, где выпивка непреложна, — это богема. Но наш клуб — не богемная среда.
— Ну, тут с тобой я кое в чем не согласен, — отозвался Слава. — Во-первых, алкогольная романтика своего рода тоже закономерна. Во-вторых, обычно выпивоха — не развратник, а развратник — не пьяница. Либо одно, либо другое. И вообще, этот тезис о всеобщем падении нравов… Некоторым людям словно нравится его доказывать. Многие убеждены, что нравы сейчас — ниже плинтуса. Однако если обратиться к реальной жизни… Тот, кто учился в школе в шестидесятые годы, рассказывает о жизни старших классов, и у бывших школьников девяностых годов глаза лезут на лоб. Неслучаен и Остин Пауэрс — персонаж, намекающий на шестидесятые и утверждающий, что теперь его бы отвергли. Так оно и есть. И не важно, что он «не наш». Все-таки сейчас
Славе иногда становилось обидно за своих сверстников. Он анализировал собственный класс. Возможно, там были девушки, потерявшие девственность до брака. Но не больше трех-четырех. Да и то — девицы особые: взрослее других и держались особняком, себе на уме. И их только подозревали, никаких слухов не ходило. Из парней лишь один сошелся с женщиной до выпуска, и один — тотчас после окончания школы. Этот второй — как раз Славка. В параллельном классе — примерно то же самое.
Слава общался и с современными подростками. Видел разных — толкиенистов, пиворезов, исследователей заброшенных чердаков… Но по многим признакам замечал: большинство из них — девственники. И что девушки так запросто ложатся в постель… Нет такого, господа! Вот как хотите — нету! Есть, конечно, проститутки. Есть те, кто рано что-то испытал, но нет у молодых людей такого паскудного, животного отношения к сексу, какое иногда им хотят навязать некоторые газетенки. Они смакуют два мифа — у нас все ужасно (этим мифом грешат некоторые чересчур патриотические газеты) и у нас все замечательно, а сволочи патриоты хотят все замечательное у нас отнять, караул! (это миф либеральных газет).
Славе казалось, что не так уж все плохо. Все равно, так или иначе, есть у человека некий барьер, который мало кто переходит, срываясь в настоящий грех. Славка смотрел на свой бывший класс и радовался: уже почти у всех дети, у кого-то — двое. И пусть и дальше так будет!
Правда, существует и другая категория… Потребители «Птюча» и живущие по понятиям. Но о таких ни один нормальный человек даже говорить не станет. А нормальных людей среди молодых все-таки больше. И мир покупающих проституток, занимающихся групповым сексом и ширяющихся мажоров — мир по другую сторону стены. Но тех, кто любит Россию, больше, чем либеральной молодежи, откровенно называющей Россию «вонючей» и удивляющейся, как остальные идиоты не понимают, что надо любить лишь Америку — цивилизованную страну. Все больше молодых в церкви…
— Знаешь, — сказал Слава Лене, — молодые часто бросают вызов, а старшее поколение упрекает их в разнузданности. Вот мы так не жили, такого не делали!
— Верно, — согласилась она. — Но у молодых и вызов — романтичный! А когда мораль старшего поколения ханжеская, когда они говорят одно, а делают другое, то начинается конфликт отцов и детей. Если «дети» чище и видят, что «отцы» по сути своей аморальны, они и бросают вызов. Его провоцирует ложь старших. А в тех семьях, где старшее поколение живет честно, там и молодые не будут протестовать, а правду переймут. Молодые могут немало напортачить, но все равно они ищут романтику, идеал, они вообще любят искать. А с возрастом человек грубеет, становится циничнее, приземленнее, прагматичнее. И больше себе позволяет.
— Сложный вопрос… Щекотливый, — принялся рассуждать Слава. — Словно две правды. С одной стороны, тезис как общее место: «молодые себе та-акое позволяют!», с другой — противоположное общее место: «с возрастом душа грубеет и становится циничнее». Еще Тургенев от общих и противоположных общих мест остерегал…
— Патриотизм — тоже вопрос сложный, — сказала Лена. — Одно время даже слово «патриот» считали ругательным. Поэтому мы с одной моей подружкой начали вдруг думать: а патриотки ли мы? И решили, что да — мы любим Россию и хотим работать для нее. Но тогда казалось: если ты «патриот», значит, зюгановец, мракобес и что-то такое этакое… И мы с ней никак не могли определить, кто мы такие — патриоты и в то же время нормальные люди, а не коммуняки откровенные или что-то подобное…