Жасминовый дым
Шрифт:
– «Васильки во ржи».
– Во-во, «васильки»!.. Обхохочешься!.. В общем, строже нам надо относиться к первичным материалам, прежде чем начинать разработку объекта. Короче, я тебя поздравляю с завершением!.. И жду!.. Понял?..
Нет, этот разговор не привёл Олега в состояние спортивной бодрости. Скорее наоборот: Сёмин показался ему неоправданно оптимистичным. Хотя, может быть, это ещё одна мизансцена пережитого сегодня «театрального действа». Очень уж дешёвым наигрышем отдавало всё услышанное им от Сёмина по телефону. А на самом деле через месяц-другой может случиться перевёртыш: начальство, вникнув в ситуацию и расценив её как провал в работе, начнёт искать стрелочника. На кого Сёмин свалит? На него, Рябикина!
И с твёрдой уверенностью в том, что Сёмин сейчас по телефону не столько сообщал новости, сколько готовил его к возможному драматическому повороту событий, Олег извлёк из пыльных недр старого шкафа, заставленного двумя рядами книг, таившуюся там плоскую бутылку французского «Марте-ля», спрятанную от самого себя на крайний случай. Нацедив в фужер двойную дозу, он кинул в рот вторую таблетку снотворного, запив её коньяком.
13
Трудно ему стало передвигаться по Москве. Олег не только ловил на себе пристальные взгляды и замечал иронические улыбки, как бывало раньше. Теперь он сам в вагонной тесноте всматривался в лица стоящих рядом, ожидая этих улыбок и взглядов. Ему теперь почему-то казалось, что однажды он непременно столкнётся здесь, в метро, с Сергиенковой. Как-то на «Лубянке», ускорив шаг к вагону, он не успел войти, двери захлопнулись у его лица. За их стеклом, в полуметре от него, держась за поручень, стояла женщина в бежевом плаще и таком же берете, с кокетливо повязанной пёстрой косынкой на шее. Она смотрела на него в упор, не отводя взгляда, и он, упираясь рукой в стекло, прошёл, почти пробежал несколько метров рядом с набирающим скорость вагоном, разглядывая её. И потом, дожидаясь другого поезда, стоял на платформе в некотором ошеломлении, не понимая: зачем бежал? Убеждал себя: уехавшая незнакомка не похожа на Елену Ивановну, просто такой же комплекции и одного с ней возраста. А лицо другое. Но взгляд, да, взгляд такой же.
Теперь и в отношениях с Алевтиной – чувствовал Олег – что-то заколебалось и сдвинулось, пропитывая его неясной тревогой. Он приезжал, как всегда, по пятницам в восемь вечера, загружал холодильник тем, что купил по надиктованному ею списку, смотрел по телевизору новости, пока она, что-то напевая, готовила на кухне ужин. В новостях его раздражало всё – дорожные аварии с искорёженными автомобилями, священнослужители в храмах возле колеблющихся огоньков свечей, сообщения об арестах провинциальных городских начальников, особенно – их лица в зале суда за решётчатой перегородкой.
Алевтина накрывала на стол тут же, у телевизора, и он, следя за её беготнёй и перемещением тарелок из кухни в комнату, пытался представить, как она поведёт себя, если вдруг он, Олег, выброшенный из системы Сёмина, в конце концов лишится всего? Будет ли так же к нему привязана? Или откажется от него, присмотрев себе, ну, к примеру, водителя «скорой», который ей однажды подарил слегка завядший букет гвоздик, забытый кем-то в его автомобиле? Да, она заботится о нём сейчас как-то даже суматошно, но нет ли в этой её суетливости наигрыша? Их отношения – это ведь тоже театр. Да-да, именно – театр! Алевтина наверняка такая же притвора, как все женщины. Как завистливая секретарша Рита, сочинявшая на свою начальницу доносы и сдавшая её оперативникам, когда те уточняли, с какими словами Сергиенкова передала ей деньги. И шустрая Алевтина, прячущая сейчас свою суть за простодушной ямочкой на щеке, в критической ситуации сдаст его, Олега. Обязательно сдаст!
Теперь всякий раз после ужина, раздвигая диван, заглядывая под него, Олег раздражался, если там что-то оказывалось –
Началось с пустяка: увидев её новую короткую стрижку, Олег пошутил:
– Ну, ты совсем как остриженная болонка.
Аля вначале обиделась, потом рассмеялась:
– Зато теперь собачку заводить не надо, будешь меня в парке прогуливать – на поводке!
После этого разговора ему приснилась какая-то жуть: будто куда-то бежит, задыхаясь, ноги вязнут, а руки в липкой паутине и почему-то в собачьей шерсти. Просыпаясь, выдирая себя из этого сна, он вдруг увидел рядом, на подушке, пёсью голову. Отпрянул, вскочив, включил верхний свет. На подушке была Аля, она, щурясь, забормотала вопросительно:
– Что с тобой? Ты не заболел?
А он уже одевался, собираясь уходить, объясняя испуганной Але, что у него срочное дело, о котором чуть не забыл.
– Да ведь три часа ночи! Какое может быть дело? – кричала в панике Аля, хватая его за руки.
Но он всё-таки оделся, уехал, поймав такси.
И с тех пор всякий раз в двенадцатом часу ночи с пятницы на субботу под аккомпанемент Алевтининых всхлипов собирался домой. Приезжал на Тимирязевскую, бродил по квартире, валялся на диване, пытаясь читать всё того же Богомолова, подолгу стоял у окна, особенно – в лунные ночи.
Как-то в такую ночь позвонила сестра, спросила, не занят ли он завтра, сказала, что, наконец, обо всём договорилась с отцом Михаилом, и ему, Олегу, нужно приехать к ней в десять утра – она поведёт его в церковь креститься… Как же он устал от её упорства! Резко отказался:
– Не нужен мне этот театр.
– Это не театр, Олежек, – заволновалась Катерина. – Это наша жизнь! Её надо прожить в раскаянье и в любви и научиться прощать друг друга. Не научишься, аукнется тебе это в той, другой жизни. Ты заблудился! Мы все заблудились! Опомнись! Посмотри в небо, подумай: неужели тебе не страшно?
Олег стоял у окна, видел жёлтую, слегка ущербную луну, плывущую над чёрными крышами в чистом пустом небе, слышал в трубке низкий, с хрипотцой голос Катерины и думал только об одном, удастся ли ему сегодня уснуть. У него кончилось снотворное, а новую упаковку он купить не успел.
– Я смотрю в небо, – с издевательской насмешливостью ответил он сестре. – Представь себе: кроме луны там нет ни-че-го! Пусто!
– Как – нет?!– вскрикнула Катерина. – Мама наша там мучается за грехи свои, ждёт, когда мы простим её. Не простим, так и будет мучиться. А потом и наша придёт очередь – вслед за ней.
Олег обещал позвонить утром и, отключив мобильник, остался стоять у окна: смотрел на луну, слегка откушенную с одного боку – она казалась ему сейчас пересекающим небо лунным псом. Свободным псом, ни от кого не зависящим, бегущим куда-то в абсолютной тишине. И нет вокруг него треска телефонных звонков, мельтешения человеческих лиц, пристальных взглядов, нет тягостного ожидания неизвестных перемен.
Теперь он часто приходил на работу во взвинченном состоянии, общался с шефом, которого считал безнадёжно ограниченным человеком, забывая стереть со своего лица язвительную усмешку, по телефону разговаривал срываясь на крик, рассеянно удалял в компьютере нужные файлы и покидал офис молча, ни с кем из сослуживцев не прощаясь. С каждым днём у него всё яснее и упорнее возникала мысль: с этой работы пора уходить.