Мы одолели холм, выехав на пустынное в этот час шоссе, и я подумал: а какие олонештские картинки остались в памяти – на все эти пятьдесят лет – у мичмана и его девушки? Догорающие зори? Днестровские
плавни с волокнистым туманом по утрам? Утонувшие в садах дома с нахлобученными по окна камышовыми крышами? Любопытная ребятня, глазеющая на них обоих – на его кокарду и кортик, на её необыкновенную шляпу и лаковые босоножки на каблуках? И что привело их сюда, через бездну лет – хотели проститься с прошлым, прикоснувшись взглядом к днестровским берегам, ивовым зарослям, бегущей по воде золотистой ряби?.. А может быть, их все эти годы тянуло вернуться к истоку ошеломительной своей любви, навсегда связавшей их жизни, но что-то мешало – неотложные дела, дети, внуки. Потом вдруг поняли – откладывать уже нельзя.
Дорога, бегущая нам под колёса, отливала в сумерках металлическим блеском. Уплывали назад холмистые склоны, простроченные рядами виноградных кустов. В поблёкшем небе проклёвывались первые звёзды. И я вдруг подумал: к чему бы сам хотел прикоснуться взглядом, прощаясь с Олонештами? И тут же увидел полощущийся
на ветру костерок под четырьмя высочёнными осокорями, где в половодье, на образовавшемся островке, наша мальчишечья команда с учителем Александром Алексеевичем разбивала рыбацкое становище. Услышал его глуховатый голос (однажды слякотным зимним вечером в своей учительской хатке он прочитал нам всю первую главу из «Евгения Онегина» наизусть, чем потряс наше воображение). Вспомнил, как заговорили об осокорях, звеневших на ветру чуткой, серебристой с изнанки листвой, о том, что этим деревьям лет уже, наверное, по триста-четыреста. И – замолкли, ошеломлённые мыслью о быстротечности человеческой жизни. О хрупкости всего сущего…
7
…Мы тогда ещё не знали, что бессмертно-ветвистый род человеческий укоренился на земле благодаря самому, казалось бы, эфемерному и скоротечному чувству – чувству любви, соединяющему людские души невидимыми скрепами. На всю долгую жизнь.