Жасминовые ночи
Шрифт:
– Напомни мне, из какого города… из какого города он уехал? – не унимался Озан.
– Из маленькой деревни Ювезли, – ответила Саба. – Они почти ничего о ней не рассказывал.
– Кажется, я знаю ее – это на дороге между Ускюдаром и побережьем Черного моря, – сказал он. – Симпатичное место, мы можем показать его тебе. И не смотри с такой тревогой, – весело добавил он, – у тебя будет лучшая жизнь твоего времени… – Он поправился: – Лучшее время в твоей жизни.
Теперь двигатели гудели ровно. В круглых окошках Саба видела облака; на мили и мили внизу пространство спокойно наполнялось багряными и золотыми красками закатного солнца.
– Я забыл спросить, – сказал Озан, –
– Очень, – оживилась Саба. – До этого я пела только несколько турецких песен, в основном детских, а по-арабски вообще не пела.
Озан заерзал в кресле. Покачал головой.
– В Стамбуле эти песни не понадобятся. Арабский – официальный язык в Бейруте, и там мои друзья ревностно относятся к тому, чтобы песни звучали на арабском. В Стамбуле, – с гордостью заявил он, – люди больше открыты Западу. Там мы смотрим на вещи шире.
Она почувствовала странную смесь облегчения и разочарования – как ученица, которая долго готовилась к экзамену, а потом узнала, что его в последний момент отменили. Прежде Озан с такой страстью говорил о песнях, а теперь у Сабы закралось подозрение, что они для него важны примерно так же, как сырная соломка или арахис на его вечеринке.
– Значит, в Стамбуле есть и джаз?
Она предупредила себя: держи язык за зубами. Она летит туда с определенной целью, чтобы выполнить некую работу. Если она не будет твердо помнить об этом, у нее пропадет концентрация, и тогда ничего не получится. К тому же она будет еще и невыносимо скучать по Доминику.
– Да, джазисты у меня первоклассные, – заверил ее Озан. – Всякий раз, когда в Париже или Лондоне появляется хорошая новая пластинка, я привожу ее, и они быстро учатся играть новую композицию или песню.
Он усмехнулся, глядя на Сабу.
– Я с восторгом предвкушаю, как тебе будет интересно в Стамбуле. А ты?
Да, частично это чувство передалось и ей тоже – это был какой-то болезненный восторг, от которого напрягались все мускулы в ее теле.
– И, конечно, другой плюс твоей поездки… – Озан посмотрел на потемневшее море, покрытое морщинами волн, – в том, что приятно хоть ненадолго оказаться подальше от того ужаса. Ситуация в Александрии поистине жаркая. Так что мы счастливчики.
Проснувшись на следующее утро, Дом по привычке протянул руку туда, где все эти дни лежала Саба, но там было пусто. Внизу, в холле, звонил телефон. Полуодетый, он помчался туда и получил, как обычно, слабый удар током, когда схватил трубку. В зеркале отражалось его лицо, такое мрачное, что он с трудом себя узнал.
– Ах, хорошо, что вы здесь, – послышался сквозь треск слабый голос. – Ну, с вами говорит подруга Сабы, мадам Элоиза. Черт побери, ужасная связь, извините. – Снова треск и слабый, пропадающий голос. – Вы получили записку от Сабы? Да… хорошо, ей пришлось уехать довольно внезапно. Но вообще… Как я поняла, вы уезжаете завтра или сегодня? Вообще… да. Нет… простите, что? Ох, этот чертов… – На несколько секунд полная тишина.
– Она слишком спешила, чтобы рассказать мне подробности – что-то насчет вечеринки где-то там или еще одного концерта, – но она хочет, чтобы вы знали, что она в безопасности, у нее все хорошо и что она свяжется с вами, как только узнает, где будет. Ну, прямо Алиса в Стране чудес. Ее адрес? Нет, простите, даже понятия не имею. Я просто отвечаю за гардероб актрис. Думаю, надежнее всего отправить письмо на каирский адрес ЭНСА; они… ох, черт, ужасная связь… они перешлют. У меня впечатление, что она уехала ненадолго. До свидания. Удачи вам. Извините, что так вышло.
На аэродром они ехали в грузовике, везшем туда провиант. Барни сидел у заднего борта и что-то сердито бормотал. Как-то раз он сказал Дому то ли в шутку, то ли всерьез, что умеет хорошо
После приезда он несколько часов играл с парнями в футбол на пыльной площадке и радовался, что наконец-то погрузился в спокойное, вязкое безмыслие.
Потом пил пиво со своим командиром эскадрильи Риверсом. Как и ожидалось, тот заявил, что уже отлетал положенные две сотни часов и больше не может, выдохся [117] . Его усталое лицо, опухшее от солнечных ожогов, все в розовых пятнах каламина, не могло скрыть облегчения.
– Дом, командование хочет, чтобы ты взялся за это, хотя бы на время, так что давай, старик, – сказал он и угрюмо добавил: – Получишь кучу удовольствия.
Чувство, которое при иных обстоятельствах можно было бы назвать гордостью за свои достижения, пробилось сквозь все неурядицы, словно яркая рыбка сквозь темную воду. Это была честь, нечто такое, чего стоило добиваться, чем он мог бы похвастаться перед ней.
117
В Королевских ВВС существовало правило, согласно которому пилоты и члены экипажа должны были выполнить строго определенное число боевых вылетов, называемых туром, после которого они получали право на длительный отпуск. – Прим. пер.
Мимолетный миг удовольствия разрушил Барни, отмечавший с ним это назначение тепловатым пивом «Уортингтон». Они играли в шахматы, и Барни, держа в руке ферзя, поинтересовался:
– Я все хотел тебя спросить – ты слышал что-нибудь о той девчонке из ЭНСА?
Дом напряженно улыбнулся.
– Нет, не слышал.
Партию они доиграли в угрюмом молчании. Дом когда-то немного рассказал Барни о Сабе после их встречи в Исмаилии. Тогда он был на седьмом небе от счастья и не мог удержаться. Барни, немного под градусом, тут же запел: «Я мечтаю о белой любовнице» [118] , потом положил руку на плечо Дома и мрачно заявил: «Теперь послушай! Слушай… слушай важную вещь, я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал: в этих куколок из ЭНСА влюбляются все, так что будь осторожен». Короче, он превратил их восхитительную встречу с Сабой во что-то тривиальное, обычное, и Дом злился на себя за то, что поделился с ним.
118
«I’m Dreaming of a White Mistress» – переделанная цитата из рождественской песни «Я мечтаю о белом Рождестве». – прим. пер.
Когда к восьми вечера стемнело, они молча убрали шахматы и легли спать. Барни устал, Дом тоже. Он лег на отсыревшую койку, натянул на себя одеяло и, прежде чем закрыть глаза, почувствовал ее отсутствие – оно отозвалось в нем физической болью, словно удар. Он был слишком уязвлен, чтобы злиться, слишком взрослый, чтобы зарыдать, но от обиды у него перехватило горло. Она уехала, просто взяла и уехала, и он даже не знал куда.
На следующее утро состоялся брифинг. Важный: коммодор авиации Бингли, солидный, с осанкой директора школы, прилетел из штаб-квартиры Королевских ВВС с сообщением, что долгое ожидание закончилось. Учебные и разведывательные полеты, бои с тенью, вынужденные посадки, долгое сидение в пропитанных потом летных комбинезонах в ожидании взлета были отменены в последнюю минуту. Теперь эскадрилья была в полной боевой готовности.