Жасминовые ночи

Грегсон Джулия

– Господи! – Саба густо покраснела. Ее отец, казалось бы, пропустил эту революцию, но после слов Лейлы ей стало многое понятно.

– А как ты познакомилась с мистером Озаном? – спросила она, желая нарушить неловкое молчание.

– В Лондоне, перед войной. – Лейла вытянула ноги и разглядывала свои безупречные туфли. – Вообще-то, я училась на врача.

Саба постаралась скрыть удивление.

– Врач! Как замечательно – и теперь ты лечишь людей?

– Нет, я никогда не работала.

Они настороженно посмотрели друг на друга.

– Тебе понравился Лондон? – через некоторое время спросила Саба.

– Нет, извини, совсем не понравился. – Лейла улыбнулась и покачала

головой. – Я была ужасно одинокая, и мне было так жалко хозяйку дома, в котором я жила. Она англичанка, знакомая моего отца, такая занятая! Все время – цветы, прислуга, кухня, ни минуты покоя! По-моему, она тоже была одинокая – дети в интернате, муж постоянно на работе, дома никого из близких, ни бабушек, ни тетушек – никого. Кажется, она не знала, что и со мной-то делать.

– Наверно, ты была счастлива, что встретилась с мистером Озаном?

– Это было словно чудо. Он ходил в театры, делал сотню дел одновременно, как и теперь. – Она нежно улыбнулась. – Я училась на первом курсе в госпитале Святого Фомы. В моей семье я первая поехала учиться в Англию. Мой дед был ужасно недоволен и не разговаривал со мной, но зато мой папа очень прогрессивный.

После этих слов Саба с огорчением подумала, что ей следовало бы обратить внимание на эти признания жены мистера Озана – записать, потом приколоть булавкой к своим панталонам. Но она уже начинала понимать, что шпион из нее никудышный.

– Мы встретились с Зафером на вечеринке у лондонских друзей моих родителей. У нас начался роман, а через год мы сыграли свадьбу… Нет, нет, благодарю, – остановила она официанта, который принес новое блюдо с пирожными.

– Ты огорчилась? Ну, из-за того, что не закончила учебу.

– Нет, ничуть. – Лейла ответила так быстро, что Саба испугалась, не перешла ли она границу допустимого. Они обе вздохнули и опустили глаза.

– Ну… впрочем, вспоминаю очень редко… пожалуй, не слишком. – Лейла добродушно улыбнулась собственной непоследовательности. – Правда-правда, мне нравится медицина, но мои родители были очень довольны, ведь Зафер такой хороший человек, да еще такой успешный. Теперь у меня есть семья, дети. – Ее глаза сверкнули. – Я еще ни разу не пожалела о своем выборе… Теперь вопрос к тебе: мы сейчас, перед твоей репетицией, выпьем еще кофе или пройдемся по магазинам? Кстати, – пробормотала она, когда они встали, – мне кажется, тебе не нужно рассказывать мистеру Озану, что я откровенничала с тобой о таких вещах.

Они многозначительно переглянулись.

– Не думаю, что он стал бы возражать, – продолжала Лейла, стряхнув с юбки крошки, – но мы с ним никогда не говорили на эту тему, да я почти и не думала об этом.

После кофе они пошли в отель «Лондра», где Фелипе Ортиз, руководитель джаз-банда, ждал Сабу в холле под огромной пальмой. Фелипе, маленький, щеголеватый, с зачесанными назад и смазанными бриллиантином волосами, сообщил Сабе, когда они поднимались по мраморной лестнице, что он наполовину испанец и наполовину еврей и, как многие евреи, бежал два года назад из Германии. До этого он выступал по всей Европе – во Франции, Италии, Испании. Наверху зазвучал саксофон, и Фелипе ускорил шаг.

Несмотря на свою тщедушность, он излучал уверенность, как лампа излучает свет. Он сказал Сабе, что они будут репетировать по два часа в день, утром. Им предстоит много чего сделать. На вечеринках и в клубах Озана публика бывает самая разная: испанцы, евреи, греки, русские эмигранты и французы из свободной территории Франции. Турки, обожающие танго, не слишком жалуют новый джаз, французы обожают его; немцы сентиментальны и любят музыку типа «умпа-умпа» и, конечно, – тут Фелипе неумело передразнил

акцент кокни – «бессмертную «Лили Марлен». Потом он вручил Сабе для ознакомления пачку нот, и они кратко обсудили темп и регистры, назвали песни, которые им нравились. Саба спела ему a capella несколько песен.

В комнату вошел, шаркая, толстый барабанщик с сонными глазами. Его звали Карлос. Фелипе кратко представил ему Сабу, музыканты сыграли бодрую версию «Ты у меня в душе» [123] , и дело пошло.

Когда песня закончилась, Фелипе, кажется, был доволен: «очень хорошо» – говорили его безупречные брови. Далее последовало залихватское турецкое танго под названием «Mehtaph Bir Gecede», что, по словам Карлоса, означало «В лунную ночь». Саба пыталась подпеть, но не смогла. Успех к ней пришел после паузы, когда Фелипе, спокойно перебирая струны гитары, сыграл джазовую версию композиции «Штормовая погода» [124] .

123

«I’ve Got You Under My Skin», исполнитель – Фрэнк Синатра.

124

«Stormy Weather».

– Давай. – Он взглянул на Сабу, и она запела под гитару. Пианист Клод добавил несколько мягких штрихов.

Не впервые Саба поразилась облегчению, которое ей приносило пение. Иногда только оно, и больше ничего.

– По-моему, в конце песни, – сказал Фелипе пианисту, – когда она поет про дождь, ты должен постепенно наращивать драматизм, вплоть до последнего такта. – Он продемонстрировал это на гитаре – шелковистую прогрессию нот, от которой у Сабы поползли мурашки удовольствия. Озан прав, музыканты великолепные. Фелипе остался доволен ею. В этот момент все остальное не имело значения.

После репетиции они спустились в помпезный бар, пили из маленьких стаканчиков турецкий чай и смеялись над двумя древними попугаями, которые сидели в клетке и, словно нищие старухи, бормотали турецкие ругательства. Фелипе курил сигариллу. Он сказал Сабе, что после войны их джаз-группа надеется снова поехать на гастроли и им понадобится вокалист. Северная Африка, Европа, может, Америка; они тут получили предложение от отеля «Тропикана» на Кубе, где играли до войны; сказочное было время, добавил он с печальной и мечтательной улыбкой. Названия стран пьянили ее, как наркотик.

– Мистер Озан нам очень помогает, – добавил Фелипе.

И вот теперь, вдобавок ко всем сложностям этого дня, она поймала себя на том, что с дрожью восторга ждет, когда начнутся концерты.

Глава 33

Он перечитал письмо, порвал его пополам и сжег эти половинки на пламени зажигалки.

«Дорогой Дом, – писала Арлетта своим детским почерком, – я надеюсь, ты не возражаешь, что я так к тебе обращаюсь. После того как Саба уехала, я не слышала о ней ничего, ни единого слова, и я волнуюсь. Может, она перешла в другую группу, или уехала куда-нибудь на другой фронт, или вернулась в Англию. Ее направили в Алекс записываться для какой-то там радиопередачи. Я написала ей, но она мне не ответила, а наша маленькая группа распалась из-за болезней, несчастных событий и пр. Думаю, она даже не знает, что наш бедный старина Вилли, комик, умер прямо на сцене. Впрочем, он всегда хотел умереть именно так. Я пыталась найти Янину, нашу танцовщицу, но она уехала, думаю, что в Индию. Сейчас, как ты понимаешь, трудно поддерживать связи.