Зелимхан

Мамакаев Магомет Амаевич

пытался надменно улыбаться, но это выглядело жалко.

Грозно направленный на него ствол ружья, как черный

глаз, предостерегающе следил за каждым его

движением. Говда спешился, положил на землю винтовку,

отстегнул и бросил туда же шашку и кинжал, изящно

украшенные чернью.

— Ты не имеешь права брать эту винтовку, — с

трудом выдавил он из себя. — Завтра же ты пожалеешь

о содеянном, — но от гордости надменного старшины

ничего не осталось.

—

О чем еще мне жалеть, Говда? Ведь вы ничего

не оставили у меня, — сказал Зелимхан.

Вдруг, движимый каким-то неясным чувством, он

резко повернул голову и увидел, что писарь целится

ему в спину из револьвера. Быстро переведя взгляд на

старшину, он предупредил:

— Учти, Говда, за укус своей собаки отвечает

хозяин, а не собака, — и он шагнул в сторону, чтобы

удобно было видеть их обоих. — Предупреждаю: палец

мой — на спусковом крючке, и стоит твоему

подручному выстрелить, как моя пуля будет в твоем сердце.

Услышав эти слова, писарь опустил револьвер .и

нехотя бросил его в кучу оружия, сложенного у ног

старшины.

Зелимхан повернулся к писарю:

— Целиться в спину, видно, у своего хозяина

научился? Как не стыдно! А ведь еще будете называть

себя мужчинами.

— Не оскорбляй нас, — очнулся старшина от

оцепенения. — Ты еще пожалеешь обо всем. — И подумал:

«Дай мне только вернуться в Ведено, тогда узнаешь,

кто из нас мужчина».

— Говда, — сказал Зелимхан, не повышая

голоса, — возможно, я пожалею о содеянном сегодня, но

у меня нет выбора. — Он обвел молчаливым взглядом

махкетинского старшину и раздельно произнес: —

Оружие и коня получите только тогда, когда вернете

нашу невестку и публично извинитесь. А сейчас

уходите.

Так абрек Зелимхан из Харачоя совершил первое

дело своего обета чести.

Беспокойная река Хулхулау, как всегда, катила

свои мутные воды. Обычно хмурая и холодная, в

солнечный день она сверкала, искрилась, но неизменно

разрушала сво'и берега, безжалостно сокращая и без

того малые посевные поля местных чеченцев.

До сих пор вот так же шумел, грубил, теснил

людей старшина аула Махкеты Говда, лишая бедных

крестьян порой и последнего надела. Только сегодня

стал он вдруг непривычно тихим. Сторонясь шумных

дорог, идет он сейчас крадучись, настороженно

прислушиваясь даже к шуму реки, и стремится побыстрее

спрятаться под сень высокого начальства.

Писарь

почтительно просил Говду сесть на его

лошадь, но тот презрительно отказался. Не захотел

гордец ехать на ленивой кобыле, а потому и писарь шел

пешком. А воды Хулхулау все текли, равнодушные ко

всему, будто ничего на свете и не произошло.

Пройдя обходными путями так, что их никто не

видел, Говда и его писарь явились к приставу Чернову.

Волнуясь и путая русские слова, рассказали они ему

о том, что на них напала шайка разбойников во главе

с Зелимханом и ограбила.

Веденский пристав, который бывал столь любезным

в доме старшины за свежей бараниной и бокалом

вина, принял их сейчас холодно и даже брезгливо, хотя

внешне и выражал сдержанное сочувствие.

— Как же вам не стыдно, право! Вы всегда

хвалились своей храбростью, а тут нате: отдали разбойнику

коня, а главное — казенное оружие. Трусы вы!

Говда угрюмо молчал, все больше понимая, что

пережитое бесчестие не только покрывает его позором

перед махкетинским обществом, но и заметно роняет

его престиж в глазах пристава. А значит, и шансы

получить от него помощь становились весьма проблема-

тичными. Говда ломал голову над тем, как бы вернуть

своего коня и оружие, пока молва об этом не облетит

все аулы Чечни.

— Сколько же было разбойников? — допытывался

Чернов, недоверчиво щуря глаза.

— Десят, десят человек, ваше благородие, и все

вооруженные берданками и револьверами, — торопился

объяснить писарь, еще в дороге подготовленный

старшиной для вранья. Сам старшина, насупившись, кивал

головой, подтверждая: дескать, все было так, как го-

зорит писарь.

А пристав в душе и не думал сочувствовать

пострадавшим. Он рассуждал очень просто: «Пусть все они

сходят с ума, пусть режут друг друга, побольше

занимаются сведением своих счетов... И все-таки, —

прикинул он, — нужно мне напомнить полковнику, чтоб он

поскорее перевел меня подальше от этих мест. С этим

Зелимханом, как видно, шутки плохи. А Одноглазый

доложил, что едва ли удастся договориться с этим

проклятым абреком».

— Ладно, — сказал наконец Чернов с ноткой

благодушия, — я доложу об этом начальнику округа.

Но дело, вообще-то, может кончиться плохо для вас,

Говда.

— Куда же еще хуже? — развел руками старшина.

— А вот так, может получиться совсем плохо, если

мы не сумеем как-нибудь ублажить его, — и пристав

погладил деревянную фигурку медведя, стоящую на