Зеленый дом
Шрифт:
У кочнов торчат ряды подпорок,
серые от ветра и дождя.
Над землей струится в позднем блеске
влажных испарений жалкий тюль,
но вот-вот мороз ударит резкий,
отливая череды сосуль.
Из-под бревен все свои пожитки
я уже достал, из тайника;
я нередко на манер улитки
заползал туда для холодка,
и лежал, задремывая кротки,
все дела забыв, само собой,
прорастала в волосах яснотка
и ласкался
Дома будет потеплей, посуше,
но тоскливей, да и голодней,
там нельзя лежать и бить баклуши,
отдыхать по стольку долгих дней;
семечек возьму, на косогоре
оглянусь на склад в последний раз
нет, не звезды погасил цикорий,
это сам я вместе с ним погас.
ШЕЛУШИЛЬЩИКИ ОРЕХОВ
Они сидят вокруг стола в каморке,
и перед каждым сложены рядком
орехов строго считанные горки,
скорлупки знай хрустят под молотком;
работают меньшие на подхвате
не так-то просто ядрышко извлечь,
в коробку, под замок его, к оплате,
все остальное - на растопку, в печь.
Вот - перерыв; нехитрая уборка,
сметается метелкой шелуха:
молчат и полдничают - только корка
похрустывает, пыльна и суха.
Но передых сомнителен и хрупок:
конечно, подремать бы малышне,
однако нужно ядра из скорлупок
вылущивать, едва не в полусне.
Частицы шелухи изъели горло,
но длится труд: у взрослых и детей
шершавой пылью легкие расперло
и выступает кровь из-под ногтей.
Спина и руки сведены ломотой,
хлеб, горсть орехов и бутыль вино
как хорошо... Коли, лущи, работай,
лущи, коли, старайся дотемна.
ЗИМНЕЕ ПАЛЬТО
В шалманчик за рынком приходит с утра
безногий при помощи двух костылей;
он мрачен, - крепленого выпить пора,
садится у печки, куда потеплей.
Приплелся сюда через силу - зато
сейчас помягчеет блуждающий взгляд:
он ласково зимнее гладит пальто
его по часам отдает напрокат.
Пальто - это вещь недурная весьма:
и плечи на вате, и полы до пят,
вдоль борта идет голубая тесьма,
ну, правда, нагрудный карман плоховат,
ну, правда, на швах и под воротником
подкладочный светится войлок-злодей;
дешевым пропахло пальто табаком
и потом просительских очередей.
В шалманчик к семи забежит человек,
заплатит что надо - и вмиг за порог
ныряет в пальто под начавшийся снег,
прокатчик покуда сыграет в тарок:
он шлепает карты на стол тяжело,
глядит на часы; наконец, доиграв:
прокатное
уже не пора ли насчитывать штраф?
ХОЛОДНЫЙ РЯД ФАБРИЧНЫХ ТРУБ
Безмолвен город, и квартал торговый
стоит пустым, как будто снова ждет:
поторговаться, но купить готовый,
куда-то схлынул начисто народ.
В витринах понаставлено умело
всего, что задержать могло бы взгляд;
однако продавцы сидят без дела
и нервничают, если к ним звонят.
В слободках - скука без конца, без края,
играют в карты, оседлав скамьи,
лучам светила, как бы загорая,
подставив спины потные свои.
Домой - к чему ходить: обед несложен
всего-то коркой размешать бурду,
и, вынув ложку, как кинжал из ножен,
скрипя зубами, взяться за еду.
Придут под вечер из лесу подростки,
с почти пустой корзиной ли, с мешком,
Там - ягоды, и высохши, и жестки,
мамашам их предъявят со смешком,
к порогу выйдет, тощей самокруткой
затянутся, не разжимая губ,
и долго смотрят с ненавистью жуткой
в закат, на стылый ряд фабричных труб.
СТОЧНЫЙ ЛЮК
Измотан морозом и долгой ходьбой,
старик огляделся вокруг,
подвинул решетку над сточной трубой
и медленно втиснулся в люк.
Он выдолбил нишу тупым тесаком,
спокойно улегся во тьме,
то уголь, то хлеб он кусок за куском
нашаривал в жидком дерьме.
Почти не ворочался в нише старик,
и видел одних только крыс,
лишь поздний рассвет, наступая, на миг
в решетку заглядывал вниз.
И зренье, и слух отмирали в тиши,
и холод как будто исчез,
и дохли в одежде голодные вши,
утратив к нему интерес.
И был он безжалостно взят за грудки,
и вынут наружу, дрожа,
и тщетно пытался от грозной руки
отбиться обтеском ножа.
ВЫДВОРЕНИЕ ИЗ ПРИЮТА ДЛЯ СЛЕПЫХ
Богадельная стала свалкой гнили,
из отбросов стряпалась жратва
и слепые щеточники взвыли,
и качнуть надумали права.
Семеро пожаловались хором
персонал, выходит, нерадив,
расползлись, чуть живы, по каморам,
с жалобой к опекуну сходив.
Натыкались на углы страдальцы,
там, где ковыляли столько лет,
по-слепецки налагали пальцы
на любой попавшийся предмет,
медленно валандались по дому
от добра искавшие добра,
и, соседям разгоняя дрему,
что-то бормотали до утра.
И, когда рассвет забрезжил хмурый,