Зелёное пальто
Шрифт:
По перекрытым улицам, мигалкам и вою сирены можно абсолютно точно проследить, куда он двигался.
К своей любовнице, дикторше местного телевидения, голубоглазой блондинке, или к своей жене, кареглазой брюнетке. Сегодня по сирене, воющей у телевышки, было очевидно, что пришел черед любовницы. А меня охранники волокли в его кабинет.
Почему – непонятно.
Наконец, втащив в приемную, меня бросили у порога.
Я встал, отряхнулся и хотел уже присесть, подождать, когда губернатор вернется из города, но дверь в кабинет открылась,
Я, недоумевая, протер глаза.
– Да я это, я. Я. А в город пошел мой двойник. Моя жизнь слишком ценна для народа, чтобы ею рисковать.
И, выйдя из-за стола, обнял меня.
Умудренный опытом, я понял, что сейчас мне будут что-то предлагать. Причем что-то не совсем приятное.
Проиграв мысленно несколько вариантов, я остановился на предложении сделать мне лоботомию [26] , чтобы я уже наверняка забыл день захвата власти этим химиком.
К тому времени появилось очень много книг, фильмов, воспоминаний очевидцев о том, как Президент России еле-еле уговорил «партизана-химика» принять пост губернатора и спасти Нижнеокскую область от гибели и как народ, узнав об этом, внес на руках «спасителя» в Нижнеокский Кремль.
В общем, замер я, застыл.
Господин губернатор посадил меня рядом с собой на диван и завел задушевную беседу: «Да… – задумался я, – совсем, видимо, мои дела хреновые».
– Так вот… Как тебя бишь?
Я с готовностью ответил, что имени своего не помню и вообще ничего не знаю. Губернатор посмотрел на меня, понимающе улыбнулся и сказал:
– Вообще-то это не важно, как тебя зовут и что ты помнишь. Важно другое. Так вот, мои враги… – я удивленно поднял брови, – да, да, не удивляйся, мой друг, и у меня, святого человека, есть враги.
Губернатор трагически закрыл глаза на несколько секунд. Затем открыл:
– Так вот, мои враги обвиняют меня в отсутствии патриотизма, – и помолчав, шепотом добавил: – говорят, будто я не россиянин, будто я американец.
– А я-то тут при чем?
– А все при том, что, оказывается, патриотами-россиянами считаются только те, кто переспал с твоей сестрой.
– Так вот в чем дело, – обрадовался я, – это я сейчас устрою. Позвоню сестре. Вы переспите с ней и сразу станете и патриотом, и россиянином.
– Правда? – обрадовался он. – Звони.
Я позвонил. Трубку взяла моя мама и сказала, что старшая сестра уже уехала в Нерчинск к младшей сестре, как мы и решили на семейном совете.
– Уехала, – объявил я губернатору.
– Куда?
– В Нерчинск, – ответил я.
Он сразу отошел от меня и сказал уже не дружеским тоном:
– Уехала, говоришь? Тогда… Ты – лети! – помолчал и добавил: – За ней. Сроку два дня.
И я полетел, вначале на губернаторском самолете, потом на эмчээсовском вертолете.
Вертолет выкинул меня в буквальном смысле слова в самом центре Нерчинска. Сердце мое трепетало. Город-легенда.
В сознании – ссылка, декабристы, их преданные жены.
Хромой профессор на
И тут моя сестра со своей бритвой.
Еще на подлете к этой легенде всего прогрессивного человечества я был поражен необыкновенной природой этих мест. И немного удивлен. Бесконечные сопки монотонно тянулись под вертолетом, изгибаясь вверх и вниз.
Леса были все сожжены напрочь и торчали обуглившимися, полусгнившими шпалами из безжизненной земли.
Ни птицы, ни зверя на сотни километров. С вертолета все это напоминало лицо небритого полупьяного бомжа, всеми забытого: и родней, и Родиной.
В душу стало закрадываться нехорошее предчувствие обмана, гибели прекрасной легенды.
– Ну, ничего, вот прилечу в Нерчинск, – успокаивал я себя, – а там уж дух свободы.
Итак, вертолетчики скинули меня на землю, на центральной площади у покосившегося памятника Ленину, показали на пальцах: через сутки здесь же и, как от зачумленного места, шустро улетели.
Первым живым существом, которое я встретил в абсолютно безлюдном и безмолвном городе, была тощая, едва передвигающая копыта корова. Кожа ее, больше похожая на древний пергамент, плотно обтягивала скелет, и ребра проступали как обручи.
Это животное оценивающе посмотрела на меня, помотала своим выжатым, как мочалка, выменем и, поняв, что я объект для нее несъедобный, поплелась дальше по центральной улице города.
Подул неожиданно ветер и вместе с пылью выволок откуда-то старую, полусгнившую, желтую газету.
Чуть живая корова вдруг встрепенулась и, размахивая копытами в разные стороны, рванула за газетой.
У меня волосы встали дыбом.
Вот это место!
Здесь даже парнокопытные бегают за газетами.
Вот он, центр цивилизации!
Наконец корова настигла газету, прижала к земле передними копытами и, тяжело дыша, уставилась в нее остекленевшими глазами. При этом изнутри животного вырывались хрипы, как у заядлого курильщика.
Она постучала несколько раз копытом по своей грудной клетке и стала шевелить губами, мотая головой из стороны в сторону. От этого вида у меня подкосились ноги:
– Корова читает газету?
Животное качалась из стороны в сторону. Ветер шевелил страницы.
И тут корова замычала.
Я вздрогнул:
– Будет читать вслух?
Разум мой затуманился.
Я был близок к обмороку.
Но корова, высунув свой шершавый язык, неторопливо подобрала газету и стала медленно, медленно ее зажевывать. Зажевав, тоскливо посмотрела на меня и, едва передвигая ноги, поплелась за угол, махнув мне на прощание своим жидким, как нитка, хвостом.
После этого видения я еще долго шлялся по безлюдным улицам Нерчинска среди полуразрушенных и недостроенных зданий, нигде больше не встречая никаких признаков жизни.