Зайнаб
Шрифт:
— Ты понравилась майору, я бы сказал очень… Соглашайся на все, что он тебе предлагает. В таком случае, он будет оберегать тебя, как баронессу… Будешь своевольничать: ругаться, пререкаться, тогда пеняй на себя, на свою семью, красавица.
— Где моя мама? Что я здесь делаю? В качестве кого вы меня здесь держите?
— Эти все вопросы приготовь господину майору. До свидания, — он показал, где находится ванная комната, передо мной бросил целую охапку разной женской и детской одежды, улыбаясь, вышел.
«О боже, что же будет с нами, мужем? В его отряде находится предатель. Иначе
Вдруг ко мне постучали. С огромной овчаркой на коротком поводке заходит майор. Собаке на немецком языке дал команды: «Сидеть у дверей! С места не двигаться!» Собака легла на пол, закрыла глаза.
Он обратился ко мне на чистом русском языке:
— Элизабет, прошу извинить, если я нарушил ваш покой. — увидев тревогу в моих глазах Ничего не бойтесь, никто не смеет вас обижать. Того офицера, оскорбившего вас, я строго наказал. Он поступил с вами не как офицер фюрера. Офицер, не сумевший оценить такую красоту, подобен ослу. Сейчас вы находитесь под моей защитой… Чувствуйте себя в безопасности. Да, тревога оказалась не оправданной… У вас на хате никаких партизан и их следов не нашли. Возможно, вас оклеветали ваши соседи. Но вы должны убедить нас в полной лояльности немецким властям.
— Скажите, где моя мама? Она старый, больной человек, пожалуйста, освободите ее.
— После небольших формальностей ваша мама, возможно, будет возвращена домой.
Он, на мою грудь бросал такие голодные взгляды, что, казалось, он с начала войны не спал ни с одной женщиной. Я подумала: «Нельзя ли этот козырь использовать в свою пользу, не манипулировать ли его чувствами, эмоциями?» Я пустила в ход кое-какие женские уловки, какими обычно проверяют незнакомых мужчин.
Он, кажется, понял в какую игру его втравливаю. Но не показал виду. Несколько раз, скрепя сапогами, прошелся туда, сюда по комнате. Подошел к серванту, оттуда вытащил бутылку армянского коньяка и рюмочки, разлил. Предложил мне. Я извинилась:
— Спасибо, я не пью.
Он не стал навязываться, один за другим опрокинул в себя три рюмки коньяка. Я поняла, он не такой простак, каким он старается себя показать.
— Элизабет, прошу вас, не притворяйтесь, как у вас говорят, дурочкой. Сообщаю вам из-за личной симпатии — ваш муж, командир партизанского отряда, в наших руках. Если вы хотите, чтобы с вашим ребенком, матерью, тем более с мужем не случилось ничего непредвиденного, ведите себя достойно. Как я понял, вы не дурочка и не истеричка. — вдруг вытащил пистолет и направил его на спящего ребенка. — Я требую к себе любви и внимания, это все, что пока от вас хочет молодой офицер фюрера… — он хитро заглянул мне в глаза. — Не забудьте еще одно, капитана Ганца, которому вы сегодня плюнули в лицо. Он злой и мстительный, как бестия… Он только и ждет, жаждет удовлетворения своего самолюбия…
Не дослушав то, что за ним на чистом немецком языке бросила Зайнабханум, вышел наружу.
— Тебе теплую пастель и со мной? Увидишь в аду! Будьте вы все прокляты, фашисты!
На кухне было почти все: мясо, куры, сало, консервы, разные крупы, в глиняном кувшине молоко, хлеб… Столько продуктов, о существовании которых я не представляла. Чуть перекусила, немецкому офицеру к приходу приготовила на ужин. Когда мой сыночек проснулся, накормила его, перепеленала, переложила спать в детскую кроватку, видимо, оставшуюся от хозяев квартиры.
Майор вернулся домой вдребезги пьяный и с собакой на поводке, огляделся, все понял:
— Что, вы так и жаждете видеться со взводом голодных солдат?.. Что ж, такое удовольствие я могу вам предоставить…
— Мы с мужем жаждем видеть всех вас на гильотине, а вашего Фюрера — на виселице! — зло выпалила я.
Тот хитро улыбнулся.
— Это ваше последнее слово, госпожа?
— Больше мне нечего добавить, господин майор!
— Вы что, с ума сошли? Ваш муж и ваша мама взрослые люди, отвечающие за свои действия… Они получат по заслугам… А ребенок-то? Вам не жалко вашего ребенка?
Я заплакала. Я впервые в жизни не знала, что делать, как действовать, чтобы, не раняя свою честь, сохранить жизнь своему ребенку, матери, мужу. По тем неадекватным действиям, которые предпринимает немецкий офицер, я стала догадываться, если я не смогу спасти жизнь мужу, матери, во всяком случае, хотябы продлить. А вдруг спасут нас партизаны?
— Чего же молчите, Элизабет? Вы что, не видите, как я рискую своей карьерой, мундиром? Если меня предадут, вы окажетесь в других руках… Тогда вам не спастись от виселицы!
Я не знала, что ответить.
— Хорошо, поступим по-другому, помимо вашей воли.
Он взглянул на собаку, подал ей какой-то знак. Собака поняла, встала на задние лапы, открыла дверь. В комнату тихо вошли преданные майору четыре солдата, стали перед майором по стойке смирно. Майор на немецком языке дал им короткие команды. Я побледнела, отскочила к кровати сына: он приказал привязать меня к ножкам кровати.
— Прошу вас, не делайте это! — попросила я офицера по-немецки.
— Вы мне не оставляете другого варианта, госпожа Элизабет, — мягко улыбнулся офицер. — А вы прекрасно говорите по-немецки. Где научились так говорить?
— В нашей школе, учительницей немецкого языка было обрусевшая немка.
— Так что же будем делать: вязать вас или сама этого… сделаешь?
Я отрицательно покачала головой и заплакала. Вдруг один из солдат подошел к кровати ребенка, поднял спящего ребенка на руки, сказал, что выносит в соседнюю комнату, и вышел. А остальные набросились на меня, подняли на кровать, руками и ногами привязали к ножкам кровати и вышли.