Завет Локи
Шрифт:
Конец Асгарда был близок. Внизу на поле Идавёлль кратерами вулканов светились огромные костры, над которыми вздымались столбы дыма. Рагнарёк, Конец Света, опустился на мир, подобно тяжкому занавесу. Давно уже пал Один, пали также громовник Тор и бог войны Тюр. Гулльвейг-Хейд, Чаровница, стояла на носу флагманского корабля, ведя в атаку свой Флот Мертвых. Властелин Тьмы и Огня Сурт, вылетев на драконьих крыльях из царства Хаоса, приближался к Асгарду, и там, куда падала его тень, наступала абсолютная и поистине ужасная тьма. Мост Биврёст был уже сильно поврежден, и
И тут я проснулся. И понял, что нахожусь на склоне все того же холма. Девушка уже ушла; коза мирно щипала траву, а гоблин с похоронным видом сидел возле корзины, в которой лежал я, и терпеливо меня караулил.
Холм уже окутали сумерки. На западном краю неба виднелись последние полосы заката – пурпурные и лимонно-желтые, – но того следа самолета больше не было видно. И Слейпнир тоже исчез без следа, лишь на поросшем травой склоне холма еще можно было разглядеть его слабо светящийся силуэт, словно вырезанный в мягкой торфянистой почве.
Не знаю почему, но я был удивлен. Ведь я вообще-то велел Слейпниру остаться. А он теперь, значит, бродит где-то под землей, как когда-то бродил под Замковым Холмом, утопая в мягкой почве своими паучьими конечностями. А может, вдруг подумал я, надо было мне отослать его прочь, отправить в царство Сна и не рисковать тем, что его призрак будет возбуждать ненужное внимание? Впрочем, я уже догадывался, что теперь слишком поздно что-то менять.
Ну что ж, тогда пусть меня унесут глубоко под Холм, в те подземные туннели и переходы, что известны лишь таким существам, как гоблины. Там, внизу, будет тепло и безопасно; там меня будут кормить и охранять. И пока я не вырасту, мои дальние родичи – тот маленький народец, что обитает под Холмом, – будут обо мне заботиться, а я начну понемногу обследовать свои новые владения, открывать в себе новые силы, тренировать свой новый волшебный дар. И Один, пойманный в ловушку своего смертного тела, так никогда и не догадается, где меня искать и как потребовать, чтобы я выполнил условия заключенной нами сделки – моя жизнь в обмен на последнее пророчество Оракула.
Только ведь эта чертова башка, будь она трижды проклята, ни единого слова в простоте не сказала! Каждое из ее пророчеств всегда выглядело перевернутым с ног на голову, искаженным до неузнаваемости. Вот и пусть теперь навечно остается в реке Сновидений, пусть кувыркается и гниет там, запутавшись в сплетенной из рун сети! Даже если б я знал, где она сейчас находится, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы ее отыскать или притащить домой.
И все же данную Одину клятву я непременно сдержу. И хотя он никогда этого не услышит, мои первые слова, шепотом произнесенные в темноте, будут словами пророчества Оракула. Ведь если их собрать воедино, они, пожалуй, даже имеют некий смысл. И способны вызвать в воображении вполне определенную картину, на которой будут и новые боги, и утраченная, но не
И все же я не могу не интересоваться тем, что творится вокруг. Как и той кошке из истории, рассказанной Одином, мне от рождения свойственно любопытство. Возможно, именно оно когда-нибудь меня и погубит. А может, я буду жить вечно? Кто знает? Вполне возможно, что я, как и та кошка в коробке, сумею одновременно и умереть, и жить вечно.
А пока что пусть мне будут доступны самые простые удовольствия: молоко, сон, теплое одеяльце из овечьей шерсти и, конечно, сны – пусть мне снятся тартинки с джемом, пижамы с пингвинами, кокосовые торты с вишнями. И пусть в этих снах будет много света, и чистого неба, и запаха молодой травы. И пусть мне хоть иногда все-таки снится Асгард.
Пророчество Оракула