Завет Локи
Шрифт:
– Ты бы все-таки соблюдал границы личного пространства! – возмутился я, пытаясь хоть немного отодвинуть от себя его тяжеленную тушу. – Чего ты, собственно, так опасаешься? Что я проглочу этого чертова Оракула, а потом в воздухе растворюсь?
В ответ Тор что-то злобно прорычал и сердито оскалился – более всего напоминая в эту минуту маленькую собачонку, охраняющую очень большую кость.
– Я бы не доверил тебе отыскивать даже ту кошку, которая на самом деле вовсе и не терялась, – буркнул он. – Но если ты действительно найдешь Оракула, то я здесь именно для того, чтобы он отправился прямиком к нашему Генералу, а не к кому-то другому.
– К нашему Генералу, который заодно с Гулльвейг-Хейд?
–
Я поднял бровь и ехидно усмехнулся.
– Да не может быть! – Впрочем, как я и подозревал, Громовник всего лишь следовал приказам Одина. Все его действия – в прошлом, настоящем и будущем – всегда определялись и будут определяться несокрушимой верой в то, что Генерал все знает лучше всех, а Локи ни в коем случае доверять нельзя. И, честно говоря, эта упертость Тора делала нашу скачку по царству Сна на моем чудовищном детище еще менее приятной, хотя она и без того особого восторга у меня не вызывала.
Время в царстве Сна действует иначе, чем где бы то ни было. Годы там зачастую равны всего лишь нескольким секундам, промелькнувшим в мире физическом. Для Одина и Гулльвейг-Хейд, которые ждали нас на Замковом Холме, это было, конечно, замечательно, а вот для нас, особенно для тех, кто цеплялся за серебряную нить собственной жизни, – совсем не так здорово. Каждый миг, проведенный в царстве Сна, в определенной степени грозил нашему психическому здоровью – ну, может, Тора это и не касалось, поскольку развитым воображением он не отличался, а вот Попрыгунья меня беспокоила: она ведь никогда раньше не сталкивалась со Сном в столь значительном объеме, если не считать ее собственных крошечных сновидений-пузырьков, а я знал, как легко здесь ломаются люди. Но знал я и то, что Попрыгунья, несмотря на чрезвычайно юный и хрупкий облик, обладает значительными внутренними ресурсами, и очень надеялся, что в данной ситуации этот внутренний стержень еще не раз ей послужит.
– Держись. Сейчас начнет трясти, – предупредил я свою спутницу.
– Ты хочешь сказать, что будет еще хуже?
– Поверь, без нужды я бы ни за что сюда соваться не стал! Да, учти вот еще что: здесь Оракул способен воздействовать на других с помощью сновидений, и сны того, кто с этим столкнется, вполне могут быть… весьма тревожными.
Ну, честно говоря, я несколько преуменьшил опасность – не хотелось совсем уж запугивать Попрыгунью, она и так была достаточно напугана.
– У тебя есть какое-нибудь любимое воспоминание? – спросил я, хотя слова мои то и дело заглушал неумолчный рев реки Сновидений. – Если есть, то держись за него, думай только о нем, ни на миг его от себя не отпускай. Воды этой реки способны привести к Безумию или при первой же возможности утопить тебя. Так что постарайся постоянно думать о чем-то теплом, хорошем, изо всех сил цепляйся за эти воспоминания…
Попрыгунья молча кивнула; от страха глаза у нее стали совсем круглыми. Она снова сменила обличье: теперь ей можно было бы дать не больше семи, и она была одета в желтенькие шорты и синий свитер с пингвином на груди. Я очень надеялся, что выбранное ею воспоминание окажется достаточно сильным и поможет ей преодолеть это испытание; признаюсь, в определенном смысле я ей даже завидовал – наверно, я более стоек и вынослив, чем она, но у меня, пожалуй, не найдется ни одного действительно теплого и хорошего воспоминания. Разве что…
«Вишневый торт с кокосовой стружкой, и целое ведерко ванильного мороженого, и сияющие глаза Мег, когда мы с ней танцевали, и арка вращающихся в воздухе огней на склоне холма…»
Ну что ж, теперь я тоже был вооружен и без опаски начал преодолевать самую опасную часть реки Сновидений – люди называют ее Безумием, – внимательно глядя по сторонам и надеясь увидеть хотя бы промельк того, кто некогда звался Мимиром Мудрым.
Это место вполне можно было бы назвать выгребной ямой Подсознательного. Здесь нам то и дело встречались целые озера летаргии, бездонные колодца депрессии, страшные сны о невозможности когда-либо стать здоровым и благополучным, унылые сны о том, что тебя никто никогда не полюбит. Здесь могло
Тор то и дело грозно рычал у меня за спиной, Попрыгунья рыдала не переставая, да и меня самого начали охватывать горькие чувства, а к горлу все время подступала тошнота. Я чувствовал, что руки-ноги у меня скованы смертельным страхом. Зато впервые после столь долгого и мучительного пути я наконец что-то заметил! Собственно, увидел я всего лишь слабый отблеск на гребне волны, поднятой Слейпниром, но эти оттенки мне были даже слишком хорошо знакомы, и я никак не мог ошибиться: то были цвета ауры Мимира.
– Туда! Прямо туда! – И я направил Слейпнира вслед за этим промелькнувшим в воде пятном цвета ртути с легким зеленоватым отливом. Пятно переместилось и теперь словно подмигивало мне с одного из плавучих островков на поверхности реки Сновидений. Я знал, что этот зыбкий мирок обязан своим существованием мимолетному процессу в мозгу неизвестного сновидца.
– Ты уверен, что это цвета Оракула? – Тор, оскалившись, снова навис над моим плечом.
Я только зубами скрипнул и ответил ему довольно спокойно:
– О да, совершенно уверен.
Еще бы! Я узнал бы цвета его ауры где угодно! Этот проклятый «пузырь» одно горе мне приносил с самого первого дня, когда я его увидел. Всюду порождая разногласия и беспорядки, Оракул соблазнял асов своими пророчествами. Это ведь он погубил мою братскую связь с Одином; он ускорил конец света; он наверняка даже сейчас пытался тайком проникнуть в мои мысли и спутать их. Он ухитрился не погибнуть, когда я собственноручно сбросил его с самого высокого парапета Асгарда. Он сумел пережить даже Рагнарёк. И он имел привычку на каждом оставлять свой знак, и это отражалось в сновидениях тех людей и богов, на которых он действовал уже самим своим присутствием. Так случилось и на этот раз. Судя по составу и объему того материального вещества, из которого состоял возникший перед нами остров-сон, созданный неведомым сновидцем, сам этот сновидец явно был личностью сильной и весьма незаурядной.
– Довольно плакать, Попрыгунья. Мы уже совсем близко! – крикнул я, и рыдания у меня за спиной, кажется, стали утихать.
– Сейчас мы войдем в пузырь чужого сна, – предупредил я ее. – Не бойся. Физически тебе там никто повредить не сможет. Но помни, что сама ты сейчас дух, а не человек во плоти, и старайся держаться как можно ближе к Слейпниру. Нам, возможно, еще придется удирать отсюда, причем весьма поспешно. Ну что, ты в состоянии вести себя так, как я прошу?
Попрыгунья кивнула. И крепче стиснула серебристую нить своей линии жизни. Она сейчас и выглядеть стала старше, ближе к своему естественному возрасту; от той малышки у нее остались только косички-хвостики. Я резко повернул Слейпнира туда, где вновь промелькнул отблеск ауры Мимира, похожий на молнию, запертую в бутылке. Мне было ясно, что он заманивает нас внутрь одного из тех мирков, недолговечных, как мыльные пузыри, которые во множестве мерцали вдоль берегов реки Сновидений и на ее поверхности. Долго ли способен существовать такой мирок, сказать невозможно. Порой сон у людей длится несколько минут, а порой – всего несколько секунд. Но выхода у нас не было: если бы я сейчас потерял след Оракула, нам пришлось бы все начинать сначала. У нас не хватило времени ни проверить окрестности на предмет возможной угрозы, ни выяснить, что данный сновидец собой представляет и в здравом ли он уме, и все же я уверенно направил Слейпнира прямо к светящемуся пятну знакомой ауры. Я еще успел заметить, как выгнулась стенка сна-пузыря, словно ринувшись нам навстречу, а потом мы проломились сквозь нее и очутились внутри мирка, выстроенного погруженным в сон человеческим разумом.