Заступа
Шрифт:
Аникей с трудом оторвался от щели, вышел в сенцы. Ага, под бочок. Матрена ухватом по темени вдарит, забудешь, чем баба отлична от мужика. Улица встретила прохладой и темнотой. В хлеву шумно возилась свинья. Аникей заспешил через двор, зябко поджимая босые ноги. По-весеннему ледяная земля кусала за пятки. Поджимало так, что не было терпежу. Проклятая баба! Старческие пальцы лихорадочно потеребили завязки подштанников и затянули узел еще крепче. Холера те в бок! Увлекшись, не заметил, как от ворот отделилась черная, зыбкая тень и поплыла прямо к нему. Аникей
— Помочь, Аникей?
Помогать нужды уже не было, старейшина Аникей Басов, большой по нелюдовским меркам человек, опорожнился прямо в портки.
— Ну тише-тише, не верещи, — попросил Рух, глумливо посмеиваясь про себя. Знатно пуганул старика, спасибо, не помер. И ведь не хотел пугать, так получилось, слишком долго ждать пришлось. Старикам пока в голову влезешь и дозовешься — наплачешься. А дело-то спешное.
— Ты? — Аникей выпучил глаза.
— Ну я, а ты кого ждал?
— Н-никого. Ну и сволочь ты, Заступа.
— Не лайся.
— Я в штаны напрудил!
— Новые принести? Я мигом, только скажи.
Аникей заохал, держась за промежность. Надрывно вздохнул и спросил:
— Чего тебе?
— Проведать зашел.
— Ага, поверил я. Чего надо?
— Слыхал поди, невесту-то у меня Ванька-постреленок отбил.
— Слыхал, — скорчил рожу Аникей. — Они как приперлись, ахнули все. Такой переполох поднялся, упаси Бог. Думали, пристукнул Ванька тебя.
— Пытался, чутка не хватило.
— А фурия эта, Марья, как с цепи сорвалась, люди поговорить хотели, так она на них кинулась, и пострадамшие есть.
— Горячая девка, — мечтательно причмокнул Рух.
— Мы к тебе, Заступа-батюшка, гонца посылали.
— Испугались?
— Как Бог свят, испужались. Куда мы без Заступы-то? Пропадем.
— Лестно.
— А гонец вернулся, грит, Заступа живой, показаться не показался, но ругательствами такими обложил, что и слышать не доводилось.
— А чего он орал? — пожаловался Бучила. — Может, я спал. Дело ли, человека будить?
— Не дело, — согласился Аникей и поморщился. — Так, стало быть, ты Марью-то отпустил?
— Отпустил. Добрый я.
— Ага, добрый. Точно, — Аникей подтянул сырые штаны. — Нешто побрезговал, батюшка?
— О том речи нет, свою пенку снял, — отмахнулся Рух. — Ты лучше скажи, Аникей, как на Марью жребий пал? Неужто Заступин мыт не собрали?
— Собрали, — затряс седой бородой Аникей. — Все до копеечки, как полагается, и людей в Новгород снарядили, да не срослось.
— Чего так?
— Устинья поперек дороги нам встала, — наябедничал старик. — Ты знаешь, ее слово в выборе невесты самое первое. Раньше-то она не совалась, поглядит, покивает, да и все, а тут словно вожжа под хвост угодила. Сказала, кости гадальные велели Заступе из своих девицу непорочную дать. А ежели нет, то будет два года неурожай, скотина охромеет и дети народятся страшилами. На Марью и указала.
— Устинье какой с того интерес?
— А не знаю, — развел руками
— Хм.
— Люди меж собой всякое говорят, — старейшина понизил и без того тихий голос до шепота и воровато огляделся. — У Устиньи дочка — Иринка, соков женственных набрала, и, дескать, замыслила мать выдать ее за Ваньку Шилова, а Марьюшку, невесту его, через тебя извести.
— Вот оно как, — удивился Бучила. Ну и Устинья! Решила и рыбку съесть, и все такое прочее. Хитрая баба. Дело приняло совсем иной оборот. Нехорошее чувство возникает, когда тебя попытались использовать.
— Устинья страсть как озлобела, узнав, что Марья живой вернулась и у Ваньки живет, — сообщил Аникей. — Чисто мегера. Сатаниил.
— Осатанеешь тут, — Рух потерял к старейшине интерес. — Тебе, Аникей, спать не пора? Любишь ты разговоры вести, прямо удержу нет.
— Так я пойду? — оживился старик.
— Так иди.
Аникей поклонился и засеменил к избе, смешно, по-журавлиному выставляя длинные, тощие ноги. Хлопнула дверь, лязгнул засов. Руха Бучилы на дворе уже не было, заполночные визиты продолжились.
V
Устинья Каргашина еще не ложилась. Глубокая ночь — лучшее время для отложенных дел. Тех дел, что белым днем не свершишь. Устинья не зналась с чертями и не молилась старым кровавым богам, до сих пор дремлющим в чащах и топях, не приносила в жертву младенцев и не летала на помеле. Хотя ведьмой была потомственной, получившей дар от матери, а та от своей его получила. Немножко гадалка, немножко колдунья, больше лекарка и мастерица в снятии порчи. Всего по чуть-чуть. Достаточно, чтобы быть нужной людям и не взойти на костер.
Сизый дымок от лучины клубился под потолком, тоненькой струйкой утекая в окно. Изба полнилась пряными ароматами полыни, одолени, гермала, зверобоя, лапчатки, зайцегуба и еще тысячи травок и трав. От живота, от сглаза, от женских и коровьих болезней, для мужской силы, да мало ли для чего. У Устиньи на всяк случай своя травка припасена.
Знахарка сидела, подперев голову руками. Перед ней, на столе, в бадье настаивались болиголов, можжевельник и чеснок, приправленные сухими веточками березы. Заваренный в ночную пору, до полнолуния, отвар поможет детям избавиться от кошмаров, прогонит демонов-сонников, норовящих забраться в открытые рты.
Дочка — Иринка, шестнадцати лет, — посапывала на лавке, разметав по подушке черные косы, похожие на свившихся змей. Материна надежда и радость, ей, когда придет время, передаст Устинья свой дар.
Рыжий, какой-то совершено не подходящий для колдовских целей, слегка ободранный, разбойничьего вида кот, свернувшийся рядом, внезапно навострил порванное в многочисленных драках ухо. Гибко вскочил, выгнул спину дыбом и зашипел на стену.
— Ты чего, Асташ? — напряглась Устинья, кошачий страх передался и ей. За стеной послышались тихие, вкрадчивые шаги. Или ветер шумит? Устинья тяжело задышала. Асташ ворчал и шипел. Иринка забеспокоилась во сне, белая рука соскользнула на пол.