Заступа
Шрифт:
— Этой дорогой можете до монастыря не дойти, — предупредил Рух. — Место дурное. С нами идите, как управимся, выведем на тверской тракт.
— Точно, святые отцы, — вскинулся Федор, обрадовавшись возможной компании. — С нами лучшей, завсегда защитим!
— Благодарствуем, — склонился в неуклюжем поклоне старик. — Но уж как нибудь сами, Господь защитит. На него уповаем.
— Дело ваше, — Бучила дернул плечом. — Бог-то знаете кого бережет? То-то. Ничего дурного не видели?
— Волки выли надысь, — неуверенно высказался монах и пошамкал губами. — А так тишина и благодать, птахи поют, зайчики резвые прыгают.
— Вот и вы упрыгивайте отсюда, да порезвей, — посоветовал Рух. — Чапайте по
— Спасибо, — монах ткнул верзилу локтем под дых и оба закланялись.
— Благослови, отче, — Федор скинулся с телеги и хлопнулся на колени в подсохшую грязь. — Мне без благословения никак нельзя, дело задумали богоугодное, да дюже опасное.
— Э-э, ммм, — монах на мгновенье смутился, откашлялся и осенив Федора неуклюжим крестным знамением, возвестил. — Благословляю тя, раб божий…
— Федор.
— Раб божий, Феодор. Ступай с Богом.
Федя сцапал сухонькую ладонь, звучно чмокнул и осчастливленный, запрыгнул в телегу.
— Бывайте, отцы, — отсалютовал Рух. — В Нелюдово ищите Устинью Каргашину, ух добрая баба, монахов хлебом-солью привечает всегда! Скажете — Рух Бучила послал. Со всем почтением встретит!
Сделав пакость остался доволен собой. Представил Устиньино лицо при виде монахов на пороге и сладко зажмурился. Пустячок, а приятно.
Чернецы скрылись за изгибом дороги, словно и не было их. Странные ребята, ох странные. В церковных делах Рух изрядно поднаторел. Не, не в той части, чтобы малолетнего служку за аналоем прижать, винишко для причастия пить или пожертвования присвоить. Монах попался какой-то не правильный. При благословении должен был пальцы особым манером сложить, а этот обычным двуперстием, сикось — накось перекрестил. Хотя, какое Руху до этого дело? Может дедушка еретик, или умишком тронулся на старости лет? Бог простит.
Лес по правую руку начал редеть, сосны кривились и завязались в затейливые узлы, никли к земле, недобро шелестя по ветру болезненной, пожелтевшей хвоей. Плесневелые стволы треснули и сочились мутной смолой, пахнущей кровью и тухлым яйцом. На серой земле тут и там валялись костяки мелких зверей. Сбоку дороги дыбились расплывшиеся курганы. Вот и могильник.
— А ну, Федюня, останови, — приказал Рух и спрыгнул с телеги. Языческий жальник заливала зловещая тишина. Птицы замолкли. В таком месте только мертвякам и бродить, всякая живая тварь убегает, отпугнутая древними чарами и напоенной ядом землей. Бучила проверил тесак в кожаных ножнах на левом бедре. Широкий, тяжелый, острый клинок с ухватистой березовой рукоятью. Первейшая вещь заложным головы сечь. Тесак Бучила ласково прозвал «Поповичем». Лет десять минуло с той интересной истории. Явилась убивать Руха голыдьба из Нечайкова, упились до смерти, расхорохорились, похватали вилы да топоры. За главного — Егорка Брылов, поповский сынок, с тем тесаком. Ну Рух их чуточка пугнул — бежали нечайковские охотники на упырей, аж пятки сверкали. А заводилу Бучила сцапал и трое дни у себя продержал, заставлял песни петь, богохульствовать, полы мести и нетопырье дерьмо убирать. Пальцем не тронул, ну разве навешал поджопников облагаразумительных. Потом сынка папеньке с рук на руки сдал, уж больно слезно батюшка умолял. Тесак оставил себе в память о победе, велев кузнецу пустить по лезвию узорчатую скань серебром. Не для пущей красы, а для дела — нечисть, страх потерявшую, сечь.
Сухая и ломкая трава под ногами рассыпалась в прах. Рух остановился и недоуменно хмыкнул. Гнездовина из десятка курганов оказалась раскопана. С окатанного дождями отвала щерился череп без нижней челюсти. Рядом, россыпью, старые кости, осколки керамики, позеленевшие медные побрякушки. Разрыли давно, с месяц
Размышления прервал отчаянный, раздирающий душу лоскутьями вопль. Рух вскинулся. Федя, ети его впятером! Ну шалопут, ни на мгновенье оставить нельзя! Рыжий несся прочь от телеги, высоко выбрасывая тощие ноги и придерживая куцую шапчонку на голове. Причина геройского бегства выяснилась незамедлительно. Из зарослей корявой лещины вывалилось жуткое чудище — расхристанное, грязное, покрытое коркой спекшейся крови. Неуклюже заковыляло вытягивая лапы и надсадно скуля. Рух уж было приготовился последовать примеру раба божьего Федора, ну его нахрен, связываться со страшилой таким. Но одумался, разглядев в чухвилище человечьи черты. Поди случилось чего, ограбили, или жена прогнала. Непреодолимая тяга к помощи ближнему, пересилила полоснувший мертвое сердце навязчивый страх.
— Там, там, — проорал запыхавшийся Федор, тыча за спину и по-совиному округляя налитые кровью глаза. — Беги Заступа, спасайси!
И попытался пролететь мимо. Не тут-то было. Рух сцапал за шкирку, тряхнул, отвесил успокоительного леща и ласково проворковал:
— Стой, а то ноги сломлю, — и добавил звонкую оплеуху поперек принявшего землистый оттенок лица.
Федя рыпнулся, воротник затрещал, он обмяк, подкашиваясь на тряпичных ногах. В глазах появилась осмысленность.
— Сбежишь, как котеночка удавлю, — пообещал Бучила и разжал хватку. Федя едва не упал, залепетал неразборчиво и спрятался у упыря за спиной.
До ободранного мужика остался десяток саженей, Бучила почувствовал тошнотворный запах тухлятины, мокрой псины и стоялой воды.
— Помалкивай, — погрозил Рух напарнику. — Выкинешь чего — тут тебе и конец. Усек?
— Усек. — Федя утробно сглотнул. — Там… там… о-ё-ёй…
— Он не опасный, наверное, — Рух, не сводя глаз с ковыляющего страшилища, вытянул руку. — Эй мужик, а ну осади, боимси тебя!
Мужик послушно замер, весь перекосившись на правую сторону. Остатки одёжи висели лохмотьями, вместо лица маска из сукровицы и грязи. Борода и шевелюра свалялись в колтуны, набитые листьями, веточками и сосновой хвоей. Незнакомец закрутил головой на манер прислушивающейся собаки. Корка на щеке лопнула, сочась отвратительной зеленцой. Почерневшие губы с трудом разлепились и мужик неуверенно прохрипел:
— П-п-п…, — он задумался, силясь вспомнить нужное слово. — П-помогите…
— Только не подходи, помощь близка, — Рух сделал успокоительный жест. — Звать тебя как?
— Э-э, мум…, — страховидло задумалось. — Э-э, п-п… П-памяти нет, отшибло…
— Пить надо меньше, — посоветовал Рух. — Давай вспоминай. Имя, коим при крещении нарекли. Ну или при обрезании, хер тебя разбери.
— П-п…
— Да понял, что пы.
На лице мужика проявилась улыбка, похожая на пнутую в бочину сгнившую тыкву. Он шумно замотал головой.
— П-пантелей я. П-помогите…
— Ну вот, а то заладил, не знаю, не помню. А сам ишь, башковитый какой. Ты откуда?
— П-п-пу…
— Не помнишь?
Пантелей обрадованно закивал.
— Здесь чего забыл? Гуляешь?
— П-п-пр…
— Ясненько, — Рух подошел ближе. От запаха слезились глаза. Федя держался молодцом и о побеге больше не помышлял. А может сознание с открытыми глазами потерял. Страх дело единоличное: кто портки дерьмом ляпает, кто обмирает, кто дурнем орет. Федя вон, похоже, все стадии испытал. — Ты, Пантелеюшка, замри, я гляну чего у тебя на уме.