Заступа

Белов Иван Александрович

Парень долго собирался с духом, страхом и ненавистью смердел. Решился. Полез без спросу, потревожил соседей, рылся в вещах, жен ворошил. Ни почета, ни уважения. Словно в хлеву родился. Хотел Бучила дурную башку оторвать, на полку любоваться поставить, а передумал. Чай не изверг какой.

В опочивальню богатырь проник, по его меркам, бесшумно, крался к ложу, недоброе замышлял. Рух долгое время наблюдал за пришельцем, прекрасно видя во тьме. Решил помочь, по доброте своей неизбывной. Крика такого не слышал давно. Так кричат, ежели нутрянку

клещами раскаленными рвут. Свет потух, лампадка грянулась об пол, разлетелась на сотню кусков. Масло теперь оттирать…

Крик оборвался, и Рух едва успел отскочить. Быстро оправился, лиходей. Парень закрутился на месте, слепо разя во все стороны острым колом.

— Ты чего? — подавился Рух нехорошим смешком.

В ответ — сдавленная брань и удар на голос. Кол со свистом рассек темноту. Ух какой. Бучила мог закончить дело мгновенно, но предпочел поиграть. Отпрыгнул к выходу и поманил:

— Эй, а ну догоняй.

Парень дернулся следом, налетел на лавку и едва не упал. Прыткий, гаденыш.

— Под ноги смотри, расшибесси, — посочувствовал Рух, спиной шагнув в женскую половину, на зыбкий свет, едва пробивающий плотную темноту. Тут у охотничка будет шанс. Честность и благородство — главные добродетели Руха Бучилы. За то и страдает всегда.

Супротивник выскочил следом, бросился к Руху, целя в лицо. Бучила легко уклонился и саданул поганца под дых. Парень охнул, сложился напополам, упал на колени и шумно проблевался. Такие нынче богатыри…

Рух закатил глаза. Женская половина — святая святых — безнадежно осквернена. Мордой, как котенка, надо бы навозить! Вурдалак молниеносно подскочил, вырвал кол и зашвырнул в темноту, добавив гостю ногой по лицу.

Надо отдать должное, парень не сдался. Подорвался, пуская слюни и кровь, бросился с голыми руками на упыря. Заорал неразборчиво, поминая чью-то несчастную мать и срывая с шеи чеснок. Рух пригнулся, овощи пролетели над головой. Какой идиот выдумал бороться с вурдалаками чесноком? Сами упыри эту байку и распустили. Приятно, когда не знают твоих слабых сторон.

Забава быстро наскучила, и Рух ударил гостя в середину груди. Парень словно напоролся на стену, всхрапнул загнанной лошадью и упал. Только ножки задергались, взрывая мягкую пыль.

— Достаточно? — миролюбиво поинтересовался Бучила.

— Ты… ты… — парень заворочался, поднялся на четвереньки, пуская ртом багровую жижу. — Я… я тебя…

— Чего ты меня? Залижешь до смерти, слюнявый щенок?

— С-сука…

— Сам дурак. Чего бросаешься? Бешеный?

— Невесту забрал…

— Кто?

— Ты. Марьюшку мою украл. — Гость плюхнулся на задницу, в драку больше не лез. Не такой дурак, каким кажется.

— Не украл, а отдали, по уговору, не тобой заведенному, — напомнил Бучила.

— На хер такой уговор, — парень вытерся рукавом, в челюсти щелкнуло.

— Поговорим?

— Не о чем нам с тобой говорить.

— Звать тебя как?

— Ванькой.

— А я Рух. Рух Бучила.

— Х…чила.

— Ой, грубиян. За невестой

пришел?

— Ну.

— А спросить гордость не позволяет? Убивать зачем? Грех.

— Упыря не грех. Дело богоугодное, — буркнул Ванька, кося глазами в поисках чего бы потяжелей.

— Где сказано? — удивился Бучила. — Я в богословии наторел, Святое Писание изучил. Нигде про вурдалаков не упомянуто. Наоборот, писано — все дети божии. Вот и я дите.

— Отец Иона другое говорит.

— Пророк-то ваш доморощенный? У него язык — помело. Имел с ним беседу, доводы приводил, примеры исторические, Евангелие цитировал — как об стенку горох. Фанатик.

— Иона отговаривал тебя убивать.

— Большого ума человек!

— Я не послушал.

— И здорово преуспел?

— Преуспею ишшо, — Ванька глянул с вызовом. — Чего уставился? Давай пей кровушку. Твоя взяла.

— Не хочу, — признался Бучила. — Спасибочки, сыт. Не надо делать из меня чудище.

— А кто же ты есть?

— Вполне разумное, легко ранимое существо. На тебя обиду не затаил, молодой ты, а может и просто дурак. Был бы умным, гостем зашел, поговорить да чашу хмельную распить, Марьюшку свою бы забрал.

— А ты бы и отдал? — насторожился Ванька.

— Смотря как попросить, — хитро прищурился Рух.

— Никак живая она? — вскинулся женишок.

— Живая. Ты ведь всех моих жен посмотрел, — уличил Бучила.

— Отдай невесту, Заступа, Христом Богом прошу, — Ванька бухнулся на колени и пополз к упырю. Уголек надежды разгорелся жарким огнем. — Все для тебя сделаю.

— Ну буде, буде, — Рух отстранился. — Мне много не надо, мы люди негордые. Пойдешь туда, не знаю куда, принесешь то, не знаю что, и невеста твоя. Плевое дело.

— Заступа-батюшка… — поперхнулся жених.

— Ну сшутковал, сшутковал, — не стал терзать парня Рух, и серьезно спросил: — Любишь ее?

— Пуще жизни, батюшка, — Ванька клятвенно перекрестился, втайне надеясь, что при виде крестного знаменья сдохнет адская тварь.

— Понятно, без любви сюда б не пришел. Ну так забирай, для хорошего человека бабы не жалко, — Рух повысил голос. — Марья! Подь-ка сюда!

Ванька часто, с присвистом задышал. Из темнотищи медленно выплыла белая, похожая на призрак тень. Марьюшка ненаглядная. Живая! Бледная, осунувшаяся, с растрепанными волосами и робкой, печальной улыбкой.

— Родненькая! — Ванька бросился невесте на шею.

— Тихо-тихо, — остановил Бучила. — Эко прыткий какой. Бабу будем делить. Ты к себе зови, я к себе кликать начну, к кому пойдет, того и жена.

Ванька напрягся, сжал кулаки.

— Да ладно, вдругорядь пошутил, — успокоил Бучила. — Прямо несет чегой-то с утра, удержу нет, — и строго спросил у Марьюшки: — Ну а ты, лебедушка, любишь жениха, или неволит ирод тебя?

— Люблю, батюшка, — Марья опустила глаза.

— Все честь по чести, — Рух виновато развел руками и сказал Ваньке: — Прости, должон удостовериться был. Чай не чужая, душой прикипел.