Застава в огне
Шрифт:
— Хорошо, я не против, со всем согласился. Только Григорий Гароян, мой оператор, за время наших приключений стал моим другом. Как его хотя бы звали по-настоящему? Или это тоже нельзя знать? Неужели я не смогу поговорить с его женой, с родителями, рассказать о последних минутах его жизни?
Он раздражался все больше и больше. Ропшин виновато вздохнул.
— Я вам врать не буду, Андрей Павлович. Честно говоря, я сам не знаю его настоящего имени. Такого рода сотрудников знает только их непосредственное руководство.
— Вы понимаете, я должен о нем рассказать. Я только об этом и думал,
Андрей говорил с убитым видом, он словно заново переживал смерть оператора. На словах Адамов и Ропшин сочувствовали ему, но журналист понял, что сейчас их больше волнуют другие проблемы. Они дружно заверили его, что со временем у него появится возможность рассказать об этом героическом человеке, ведь рано или поздно их имена называют. Журналист вспомнил про злополучную золотую ручку. Оказалось, Аскеров уже передал ее особистам — возможно, она поможет разобраться в одной запутанной ситуации.
Кое-как успокоив Стольникова, они вернулись к деловой части беседы. Борис Борисович попросил:
— Пожалуйста, повторите дословно, что вам передал этот афганский пацаненок. Юсуп, кажется.
— Да, Юсуп. Чудесный мальчик, он и его дед вызволили меня из беды. Юсуп провожал меня до границы. Что он говорил, совсем уж дословно вспомнить трудно. Все-таки я был изрядно взволнован, столько дней на взводе. Кажется, капитан пограничник. Мусульманин. Работает на контрабандистов Надир-шаха. Сначала не хотел брать деньги, но за ним водятся какие-то старые грехи, и он согласился. Вроде так.
Заметно помрачнев, Адамов кивнул в ответ на невысказанный вопрос Ропшина. Некоторое время разведчик и контрразведчик молчали. Казалось, они начисто забыли о журналисте. Стольников решил напомнить о себе и робко спросил:
— Это не тот капитан, который привез меня? У вас один капитан мусульманин или еще есть?
— Один, — ответил Адамов.
Глава 3
Прокляты и забыты
В этот день Мансур не пошел обедать. Ему нестерпимо захотелось увидеть Лейлу, и он подскочил на «уазике» в магазин. Ехал с радостным предвкушением того, что с минуты на минуту увидит родное лицо. Однако в магазине его поджидало сильное разочарование: вместо Лейлы за прилавком почему-то возился Амир, чайханщик из кишлака. Он с хозяйским видом тщательно переставлял на полках товары и, увидев замершего на месте капитана, как всегда радушно приветствовал его:
— Мансур, дорогой, салам! Рад тебя видеть! Что ты хочешь купить?
— Салам, Амир. А где Лейла?
— Не знаю. Она теперь здесь не будет работать. Я магазин у Назара купил.
— Когда успел? — вытаращил глаза капитан. — Он же только вчера из плена вернулся.
— Вот вчера и купил. Он вечером сам ко мне пришел, предложил, уговаривал. Я и согласился.
— Так ты, оказывается, богатый человек, Амир. Поздравляю.
— Хочу быть богатым, да Аллах не позволяет. Чайхана совсем денег не приносит. Я и Назару еще не все заплатил, но мы обо всем договорились.
— Слушай, а почему он вдруг продал магазин?
— Мне-то откуда знать. Думаю, потому, что у Назара
Амир с упоением рисовал перед капитаном картину будущей реконструкции и не сразу заметил потерянный взгляд Мансура, а когда заметил, спросил:
— Э-э, командир, ты чего, расстроился чем-то?
— Боец у меня погиб.
— Что ты говоришь! Кто это? Я его знаю?
— Вряд ли. Мустафа Саидов. Совсем молодой парнишка, первогодок.
Амир сочувственно покачал головой:
— Что за жизнь такая наступила! Старых бьют, молодых убивают.
— Пограничная жизнь, Амир. Тут уж ничего не поделаешь. Ладно, я пойду.
— Конечно, конечно. Как-нибудь заходи. Через две недели ты это место не узнаешь.
Мансур направился к выходу и уже у самой двери услышал, как кто-то вышел из подсобки. Обернувшись, капитан увидел неподвижно стоявшего с коробкой в руках старика Бободжона — одного из тех драчунов, которые нападали на пограничников в день похорон местного наркокурьера Тахира. Его застрелил в схватке лейтенант Жердев, и земляки были этим очень озлоблены. Особенно агрессивно вел тогда себя Бободжон, осыпавший пограничников проклятиями. Сейчас он смотрел на Мансура испуганными глазами, и казалось, потерял дар речи. Зато Амир был по-прежнему говорлив:
— Ой, командир, подожди немножко. Извини, я совсем забыл. Тут Бободжон давно с тобой поговорить хочет.
Заранее догадываясь, о чем будет разговор, Мансур спокойно подошел к старику.
— Салам, уважаемый Бободжон. Я тебя слушаю.
Старик молчал и мялся, глядя на капитана, словно напроказивший ребенок. В общем-то, он был виноват перед пограничниками, и это известно всему поселку. Если бы он продолжал молчать, положение стало бы совсем дурацким. Чтобы разрядить ситуацию, Амир взял инициативу в свои руки:
— Он говорит, что в семье стало совсем плохо. Сын заболел, денег почти не осталось. Очень хотел бы делать какую-нибудь работу.
— Работа нужна, это я понимаю, — сказал Аскеров. — А помнишь, Бободжон, как ты, не жалея сил, бил меня палкой?
В ответ Бободжон только жалобно вздохнул и кивком подтвердил: да, помню, было такое дело, чего уж теперь отпираться. Всем своим видом он демонстрировал крайнюю степень стыда и раскаяния. Но поскольку молчал, Амир продолжал выступать его адвокатом:
— Он не бил, Мансур, он только махал палкой. Его дурные люди подзуживали. Бободжон прощения просит за тот досадный случай.
— Кто именно подзуживал? Тот, про кого я думаю? — Мансур, растопырив ладони, поднял их на уровень ушей. Стало ясно, что он показывает лицо толстого человека, в данном случае Аюб-хана. Старик кивком подтвердил его догадку. Амир же, чтобы смягчить положение, сказал:
— Аюбу все тут должны. Многие от него зависят.
— Ладно, Бободжон, не будем копить лишние обиды. Ты подойди завтра утром к Белкину, он подберет тебе работу. Я его сегодня предупрежу.