Заповедник
Шрифт:
– Уберите, уберите его от меня! – словно иерихонская труба, верещала има Галут. – Уберите!!!
Коля Сумароков тоже закричал, представив, что в темноте пауки напустили на пленников какого-нибудь монстра. Может быть, даже вампира. И активировал голографическое меню «Кремлевских» – находясь в таком режиме, хронометр вполне мог заменить фонарик.
В слабом зеленоватом свете можно было увидеть испуганно-заспанные лица землян и виновато улыбающегося Кияшова. Старпом бочком пятился от аурелианской принцессы. Има Галут забилась в угол и тяжело дышала.
– Что это
– Да что… Я только пожалеть ее хотел… Она такая одинокая, несчастная… Вот я и подошел.
– Не надо меня жалеть! – простонала има Галут. – Мерзкие пауки! Заперли меня в компании чужаков… Меня домогаются… Ужас! Лучше бы убили сразу. Чем так…
– Так уж и убили. – Евграф Кондратьевич смущенно помялся и присел на свою койку. – Все к лучшему, имочка. Не стоит убиваться.
– Не сметь меня так называть! – проревела аурелианка.
– Почему? – расстроился Кияшов. – Впрочем, можешь не отвечать, и так все понятно.
– Ну почему я должна все это наблюдать, – Инна всплеснула руками, – Евграф Кондратьевич, как вам не стыдно?
Она обращалась к старпому, но покраснели все, включая Антона. Поведение Кияшова действительно выходило за рамки общепринятых норм. В сериале «Космический извращенец», который шел по 31-му каналу поздно ночью, подобные поступки клеймились позором. Человек, сексуальные предпочтения которого были обращены на инопланетные особи, считался больным и подлежал принудительному лечению.
– Я же только пожалеть… – пробормотал Кияшов.
– Евграф Кондратьевич, можно вас на два слова? – Михаил Соломонович поднялся. – Давайте пройдем в душевую.
– Давайте, – потерянно пролепетал старпом.
Мужчины вышли в смежное помещение. По дороге Кияшов с тоской обернулся на иму Галут. Аурелианка демонстративно отвернулась. Земляне молчали. Всем было не по себе. Странное поведение старпома сложно было объяснить одним только воздействием излучателей и ускоренным изучением аурелианского языка на диковинных машинах. Должно быть, он и раньше испытывал подобную склонность. Это и решил выяснить Михаил Соломонович, который на земле подрабатывал психологом, но с началом космического рейса не имел возможности возобновить подобную практику.
– Что с вами? – тихо спросил доктор Химель.
– А что со мной? – переспросил Кияшов.
– Я хочу знать, почему вы набросились на эту аурелианку.
– Ни на кого я не бросался, – старпом поморщился. – Мне стало ее очень жалко. Она здесь совсем одна, в плену. А мы…
– Не сметь оправдываться! – вдруг заявил доктор Химель и ткнул старпома сухим кулачком под дых. – Выкладывайте немедленно! Давно у вас это?
От такого напора прежде вполне спокойного доктора Кияшов опешил. О подобной психоаналитической методе, введенной на Земле еще сорок лет назад последователями доктора Фрейда, он попросту не знал. А потому заговорил быстро, путаясь в словах:
– До этого у меня всего один раз было. Только один раз. И то я этого почти не запомнил, потому что пьян был совсем. А она – зелепушка сонливенькая. Такая вся томная, такая нежная. Ну вы же меня
Зелепухи сонливенькие были уроженками планеты Зелепух. Раса сонливеньких отличалась излишней предрасположенностью ко сну и проводила в этом состоянии три четверти земных суток.
– Молчать! Отвечать только на мои вопросы! – прикрикнул Михаил Соломонович. – О, я вас прекрасно понимаю! Сколько раз у вас было с этой зелепушечкой?
– Девять, – обреченно буркнул Кияшов.
– Девять?! – возвысил голос Химель, так что его услышали в основном помещении.
– Девять, – многозначительно проговорила Инна. – А с виду нормальный мужик.
– Все они с виду нормальные, – проговорил с тоской в голосе Сумароков, – а на самом деле среди нас… среди вас… нормальных нет. И Новицкий на меня странно поглядывал… Я его боюсь!
– Кончай ныть, – попросил Антон, прислушиваясь к голосам, доносящимся из душевой.
– Власти знают? – спросил Михаил Соломонович.
– Откуда, ну откуда, – Кияшов вздохнул. – Всё ведь по взаимному согласию!
– Как же вас допустили в космофлот?
– Так и допустили, потому что никто не знал.
– А что случилось с той… хм… зелепухой?
– Она меня бросила. – Евграф Кондратьевич едва не заплакал. – И вроде бы все было хорошо. Но вот прихожу я однажды к консульству, жду её, жду; а она все не выкатывается и не выкатывается. Я уж и внутрь хотел войти, как вдруг прибегает шкет и говорит – вам послание от страхолюдины бородатой. Я его тогда едва не пришиб. А как послание прослушал, так у меня руки и опустились. Я тогда что только ни делал. Пьянящие колоски сосал. Ириски дурманящие жевал. Водку пил. Баб земных сменил почти десяток. А все одно, не шла она у меня из головы.
– И теперь не идет? – строго спросил Михаил Соломонович.
– Нет, теперь, конечно, идет. – Кияшов улыбнулся. – Теперь я только о ней мечтаю, о мохнатенькой.
– Прекратить! – взвизгнул доктор Химель, вспомнив про методу последователей Фрейда. – Не думать об этом! Думать только о нормальных, то есть земных, женщинах!
Послышался звук звонкой пощечины.
– Как он его, а? – восхищенно проговорил Сумароков, глаза его при этом расширились.
– Он все правильно делает, – заметила Инна, – ставит блокировку. Это очень тонкая вещь. Почти гипноз. Такое сможет осуществить только настоящий специалист.
Еще один звонкий шлепок. И вскрик Михаила Соломоновича.
– Что, не понравилось? – угрожающе прорычал Кияшов. – А нечего руки распускать?
– Молчать! Не сметь! – крикнул Химель и тут же получил кулаком под дых. Замечательная метода почему-то не действовала на Евграфа Кондратьевича. То ли он оказался совершенно невосприимчив к психоанализу, то ли Михаил Соломонович что-то делал не так.
В основное помещение оба вернулись сумрачные, с раскрасневшимися лицами. Кияшов шагал, угрюмо опустив голову, поглядывая время от времени на аурелианскую принцессу. Доктор Химель шмыгал носом и шевелил губами. Очки сидели на носу неровно, грозя в любой момент свалиться.