Записки сексолога

Щеглов Лев Моисеевич

Вот что пишет о сексуальном насилии как феномене один из моих замечательных учителей, методолог сексологии Игорь Семенович Кон: «В некотором смысле общество само формирует из женщин потенциальных жертв (культ женской слабости, пассивности, зависимости от мужчины), а из мужчин – потенциальных насильников (культ мужской силы и агрессивности)».

Некоторые испытывают даже некоторое сочувствие к насильникам: «Ах, бедные! Разве вы не знаете, каким бывает мужчина, когда он хочет!» Игорь Кон подчеркивает, что нельзя рассматривать насилие как чисто сексуальный акт. (Многие психологи считают, что для сексуального насильника удовольствие, получаемое от полового акта, весьма второстепенно.) Это – выражение

власти и гнева. Цитирую Кона: «Даже у подростков, поведение которых во многом определяется их гиперсексуальностью, насилие преследует не только цель сексуального удовлетворения. В подростковых уличных компаниях имеются на все готовые „общие девчонки“, тем не менее подростки не только часто прибегают к насилию, но и сопровождают его физическим надругательством и оскорблением жертвы. Почему? Им важно не столько разрядить свое половое возбуждение, сколько утвердить власть над другим человеком, унизить его, сломать его человеческое достоинство. Чаще всего за этим стоит собственный комплекс неполноценности, сомнение в своих мужских качествах или вымещение обид, испытанных в детстве».

Каков портрет «стандартного» насильника?

В результате исследований, которые в середине 90-х годов прошлого века провели на кафедре, которой я тогда руководил, был выявлен наиболее распространенный образ насильника.

Это прежде всего:

1) глубинная эмоциональная связь с матерью при одновременном пренебрежительном и презрительном к ней отношении;

2) чувство страха и ничтожности перед отцом;

3) отделение секса от эмоциональной сферы;

4) сексуальный эгоцентризм, непонимание и неприятие идей партнерства;

5) агрессивная форма проведения сексуальных контактов как отражение глубинного страха перед женщиной и неуверенности в себе как полноценном сексуальном партнере.

Многие высоконравственные и даже местами целомудренные законодатели предлагают запретить к показу по телевидению эротические сцены: они-де провоцируют сексуальное насилие.

Исследование мотивации и провокационных механизмов сексуального насилия у осужденных за подобные действия выявило стимулирующую роль именно сцен насилия, которые сегодня не сходят с телеэкрана, а не эротических эпизодов. Сцены сугубо эротического и сексуального характера, вопреки укоренившемуся в обыденном сознании мнению, не были тем фактором, который провоцировал преступления.

Потребителю сцен насилия наскучивают простенькие образчики эпизодов убийства, избиения, налетов. Чтобы товар пользовался спросом, киношники вынуждены придумывать все более изощренные способы казней, налетов, изнасилований. Многие «мечтатели» грезят о претворении их в жизнь.

Еще одна общая интересная черта многих насильников. Кроме холодности, недоразвитости системы чувств и желания отомстить за детские обиды, насильники нередко испытывают проблемы с потенцией. По данным исследований, 25 процентов насильников не имели эрекции в момент насилия, примерно у 30 процентов происходило либо ускоренное семяизвержение, либо оно и вовсе отсутствовало. О чем говорят эти факты? О том, что насилие не всегда отражает сексуальное желание. Тут уместно вновь вспомнить о ростовском сексуальном маньяке Чикатило, на счету которого было более сотни чудовищных преступлений. А ведь он совершал все свои кошмарные деяния, движимый желанием испытать сильное половое возбуждение, которого был практически лишен.

Особую жалость вызывают жертвы насилия. В психологии есть даже такой устоявшийся термин «травма изнасилования». Такие люди в течение долгого времени испытывают чувство униженности, растоптанности, бессилия. В дальнейшем эти невидимые миру слезы могут травмировать личность человека, способствовать развитию таких черт характера, как неуверенность в своих силах, тревожность, подавленное настроение, либо – цинизм, неуважение к себе и другим. Еще опаснее – появляющееся у многих жертв сексуального насилия чувство вины, желание обвинить в случившемся себя («я

чем-то дала повод к этому, если бы на моем месте была другая, ничего бы не произошло. Я сама каким-то образом спровоцировала преступника»).

Как противостоять бесконечному кругу этих преступлений? Первостепенную роль я бы отвел просвещению. Пока жертвы насилия чувствуют себя то ли виновниками преступления, то ли их провокаторами, уголовники будут ощущать себя вполне безнаказанными, «мужиками, которые отстаивают свое законное право».

Изнасилование пугает, ужасает, вызывает желание уберечь от него, как и от любого другого преступления, себя и своих близких.

Инцест – это совсем другая история. Кровосмесительная связь – вещь не просто пугающая, а грязная, мерзкая, отвратительная. Известие об инцесте приводит нас в состояние ступора, оторопи.

Пока я не начал практику, мне думалось: инцест – вещь редкая, экзотическая в наше просвещенное время. Отнюдь. Отдельно отмечу, что при этом отклонении важен не столько сам факт кровосмешения, сколько то, что его участники оценивают свои действия как половой контакт с близким родственником.

Молодой мужчина женился, в семье родилась дочь. Вскоре после ее рождения супруги расстались, и муж уехал жить в другой город. Прошло почти два десятилетия. И вот однажды в баре на курорте немолодой мужчина знакомится с девушкой. У них начинается страстный роман. Ни он, ни она не знают о своем кровном родстве. Можно ли назвать эти отношения инцестом?

Другой случай. Мужчина женился на женщине, у которой была двухмесячная дочка. Воспитывал ребенка как отец. Когда приемной дочери исполнилось 16 лет, между ними возникли сексуальные отношения. А это инцест? Чаще всего инициаторами возбуждения уголовных дел по таким случаям выступают жены. Экспертиза в таких случаях сложна.

Третий случай. Меня пригласили на судебно-сексологическую экспертизу в связи с уголовным делом. Мужчина 35 лет обвинялся в проведении насильственных половых актов с собственной 13-летней дочерью. С молодости он злоупотреблял спиртным. Дважды его принудительно лечили от алкоголизма. Безрезультатно: запои становились все длительнее. В нетрезвом состоянии учинял страшные скандалы в семье. Однажды, когда жены не было дома, урожая ножом, принудил дочь к орально-генитальному контакту. После этого неоднократно насиловал ее до тех пор, пока это не стало известно жене… Экспертиза установила, что обследуемый страдает деградацией личности на фоне алкоголизма.

Впрочем, меня неизменно поражает позиция многих матерей, которые отказываются верить своим дочерям, когда те рассказывают о том, как их насилуют отцы. Мне порой кажется, что для некоторых женщин брак пусть даже с насильником-кровосмесителем оказывается важнее физического и психологического благополучия собственной дочери.

Правда, в моей практике был и обратный случай: жене захотелось посадить мужа, чтобы занять жилплощадь, и она решила «организовать» уголовное дело, в котором его обвинили бы в приставании к их дочери. Девочка-подросток вполне грамотно отвечала на вопросы о том, как отец к ней приставал (мать объяснила ей на пальцах все «премудрости» орального секса). Дело рассыпалось после моего диалога с «обиженной» дочерью:

– А под конец акта из члена были какие-нибудь выделения?

– Да, белая жидкость.

– А сколько ее было примерно?

– Литра три.

Уголовное дело интриганка-жена против своего мужа возбудить так и не смогла.

Почему именно инцест вызывает у нас отвращение, смешанное с ужасом?

Кровосмесительные связи привлекали особое внимание Зигмунда Фрейда. Основоположник психоанализа полагал, что культура – это система запретов, призванная блокировать животные инстинкты, присущие человеку. Тут следует отметить, что период дикости человечества был в сотни раз длиннее, чем эпоха цивилизации. Наша животная суть – это то, что кроется в подсознании. Могут ли справиться с ней какие-то жалкие две-три тысячи лет цивилизации?