Записки полярника
Шрифт:
— Лбом льда не прошибешь, — раздраженно проговорил капитан и дал команду вытравить пар.
«Седов», окруженный громаднейшими торосами, уныло застыл. В довершение всего густыми хлопьями повалил снег. Во всем мире было лето. Для нас наступила зима.
Корреспонденты, как всегда жаждущие сенсационных новостей, атаковали капитана.
— Есть ли надежда продолжать путь?
— Что сообщить «Северной правде»?
— К сожалению, льды не подчинены капитану. Долбить лед и бессмысленно пускать на ветер драгоценный уголь не значит идти вперед. Если его не хватит на обратный
Как раз тогда, когда стало известно о вынужденной остановке ледокола, в кают-компанию Шмидту была передана перехваченная радистом радиограмма норвежской экспедиции. В ней сообщалось, что норвежские суда идут в разреженных водах и 27 июля предполагают достичь 78° северной широты.
— Быстро идут, — заметил Визе, — по-видимому, ледовые условия на западе значительно благоприятнее наших.
— Но погода в Арктике такова, что завтра обстановка может измениться в нашу пользу, — сказал Самойлович.
— Полагаться на волю случая мы не можем, — возразил Шмидт, — конечно, мы никогда не рассчитывали на легкое достижение цели, но боюсь, что эта остановка может привести к встрече с норвежцами на Земле Франца-Иосифа, а мы там должны быть раньше, чем они.
— В нашем положении хорошо помечтать о десятибалльном шторме, — сказал Визе.
В это время Шмидту была передана радиограмма с полярной станции Маре-Сале. В ней сообщалось: «Комендант станции Степанов тяжело заболел цингой.
В ближайшее время необходимо взять его на борт какого-нибудь корабля, где есть врачебная помощь и свежая зелень». По совету Визе Шмидт по радио связался с капитаном ледокола «Красин» Михаилом Яковлевичем Сорокиным. И через несколько дней, как ми узнали потом, больной был взят на борт судна. На станции был болен также радист Шпанов, но он, чтобы не срывать работу станции, отказался уехать, решив дождаться смены. Красинцы обеспечили его овощами, фруктами и другими противоцинготными продуктами. Кроме того, врач ледокола «Красин» консультировал больного по радио, помогал советами.
Вечером 25 июля снегопад прекратился. Картина была безрадостной: «Седов», засыпанный снегом, казалось, намертво зажат льдами.
Как ни странно, среди участников экспедиции нашелся человек, который безмерно радовался случившемуся. Это был кинооператор Петр Константинович Новицкий. Он со всеми своими аппаратами и треногами спустился на лед и с увлечением снимал уныло стоящее среди торосов судно.
— Мировые, неповторимые кадры, — повторял он свою любимую фразу, — ради них стоило специально вмерзнуть в лед.
Воронин, отдохнув после бессонной ночи, поднялся по вантам в обсервационную бочку, специально для наблюдений укрепленную на передней мачте, и оттуда долго в бинокль изучал обстановку.
— Воронин влез в свое «воронье гнездо», — смеясь, заметил Шашковский.
Капитан спустился на палубу и направился в кают-компанию. Мы поспешили за ним.
— На востоке отчетливо выражено водяное небо,— докладывал капитан начальнику экспедиции,— по-видимому, там есть большие пространства чистой воды. В том направлении, куда мы идем, — не пробиться.
Наши «ледовые профессора» Визе и Самойлович нашли соображения капитана обнадеживающими, решили, что ими и надо воспользоваться. Начальник экспедиции, как говорят на флоте, дал «добро». Тут же был объявлен аврал для обколки льда вокруг корпуса ледокола. Одновременно стали готовить машину судна.
Пять часов вырывался «Седов» из ледовых объятий. Наконец опасность осталась позади. Воронин взял курс на северную оконечность Новой Земли, а затем в широте 77° 52' и долготе 51° 41' круто повернул на север.
Сначала шли в довольно разрозненных льдах, но вскоре их сменили ровные поля зимнего образования, средняя толщина которых составляла три четверти метра, с массой разводий и промоин. Теперь мы радовались оглушительному грохоту и стрекоту ломаемого льда.
Изредка с мостика доносились команды вахтенных штурманов:
— Легонько левей!..
— Держите на ропачек!..
В эти дни произошло событие, которого со дня своего существования не знал Ледовитый океан. Команда «Седова» приняла вызов экипажа ледокольного парохода «Сибиряков» на социалистическое соревнование за выполнение всех задач, стоящих перед судами в навигации 1929 года.
Во время нашего плавания случались и трагикомические ситуации. На судне существовала фотолаборатория, где кинооператор обычно делал пробы пленки. Однажды он решил посмотреть, что получилось на фотопластинках, снятых во время шторма и ледового плена. Негативы оказались хорошими, и довольный Новицкий, поставив их на просушку, ушел. Через полчаса он обнаружил одни прозрачные стекла. Как выяснилось, желатин вместе с драгоценным изображением съели тараканы!
В один из дней был убит первый белый медведь, и на ужин нам дали бифштексы под соусом «Семь друзей». Так назвали его наши коки в честь зимовщиков.
26 июля в 16 часов в широте 78° 15' «Седов» снова вошел в область сплошных торосистых льдов.
Сначала еще встречались совсем ровные, очень тонкие и сильно изъеденные, по-видимому весеннего происхождения, поля. Однако чем дальше забирался корабль на север, тем толще становились льды. Воронин уже не отрывался от своего сорокакратного бинокля на треноге, установленного на верху ходовой рубки.
Мы часами простаивали у носа ледокола, наблюдая за тем, как капитан уверенно форсировал льды.
27 июля я записал в своем дневнике: «Сегодня всех нас волнует отсутствие сведений о местонахождении норвежской экспедиции. Гиршевич предполагает, что они стали сообщаться шифрованными радиограммами. Вечером в точке с координатами 79° 08' северной широты и 51° 47' восточной долготы перед нами снова непреодолимой преградой возникли массивы десятибалльных паковых льдов. Все усилия пробиться вперед были безуспешны. Капитан дал команду встать на ледовый якорь. До Земли Франца-Иосифа осталось всего лишь 120 километров... Настроение у всех седовцев снова стало неважным. Опять возник вопрос: что делать?»