Записки полярника
Шрифт:
В этот день в нашей кают-компании царила напряженная атмосфера. Руководители экспедиции и командирский состав судна решали, как быть дальше.
— Для меня ясно, что задача, поставленная перед нами, требует ее выполнения. Мы гложем продолжать пробиваться, но в этом случае рискуем ледоколом. В этих льдах мы можем оказаться без винта. А если «Седов» выйдет из строя, на зимовке окажется вся экспедиция, — докладывал капитан.
— Нужно выждать изменения ледовой обстановки, тем более что мы не стоим на месте, а дрейфуем вместе со льдами и таким образом
— Может быть, стоит сейчас направить на один из ближайших островов пешую партию — радиста и механика, как это мы проектировали в Ленинграде? — предложил Шмидт.
От этой мысли пришлось отказаться, так как ни одна собачья упряжка не смогла бы пройти с гружеными нартами среди хаотического нагромождения торосов, которые нас окружали.
— В нормальных условиях, возможно, единственно правильным решением было бы ожидание благоприятной ледовой обстановки. Но что будем делать, если надежда нас обманет? Ведь это не исключено. А мы обязаны любой ценой сделать все, чтобы выполнить возложенное на нас задание правительства и трудящихся нашей страны. Я принимаю решение, с которым, надеюсь, вы согласитесь: во что бы то ни стало пробиваться ближе к Земле Франца-Иосифа, а там выслать пешую партию и помочь ей добраться до цели, — после некоторого раздумья решительно заключил Шмидт.
Снова был аврал. Обкалывали лед вокруг судна. Затем «Седов», оставляя следы густого дыма и сажи на идеально белом снегу, двигаясь то вперед, то назад, пробил наконец длинный и широкий канал.
Теперь Воронин готовился вновь вступить в единоборство со льдом. Отступив назад метров на триста, он направил судно на безмолвного врага. Ломая торосы, отлогий нос парохода выскочил на лед. Удар был так силен, что невозможно было устоять на ногах. Но лед, только глухо ухнув, оставался по-прежнему невредимым.
Как бы нехотя ледокол сполз в воду и, отойдя на более дальнюю исходную позицию, бросился в атаку — и опять выскочил на лед.
— Прибавить оборотов сколько можно! — проговорил капитан в переговорную трубку, ведущую в машинное отделение.
Выбрасывая за кормой сноп зеленой воды и битого льда, содрогаясь всем корпусом, ледокол пытался двинуться вперед. Еще несколько усилий, и судно разломило льдину. Со свистом поднялись вверх фонтаны воды. Ледокол дал задний ход. Скрежеща о борт, из воды вынырнули глыбы льда со следами краски от парохода.
«Седов» отступил, с тем чтобы вклиниться в трещину а расширить ее.
Эти схватки со льдом продолжались беспрерывно. За 7 часов ценой невероятных усилий пробились всего лишь на 3 мили. Если солнце не сходило с небосклона и ночи не было в природе, то не было ее и у людей «Седова».
В этих необычайных навигационных условиях все забыли об отдыхе. Особенно тяжело было в кочегарке, на дне ледокола, в дыму и угольной пыли. Полуголые, мускулистые, освещаемые ослепительным светом ненасытных пылающих топок, кочегары поддерживали пар на пределе.
В этот день в борьбе со льдом судно потеряло половину лопасти винта, а из
Неизвестно, чем бы закончился этот поединок и кто из него вышел победителем, если бы под утро 28 июля совсем неожиданно не разыгрался снежный шторм.
Ослепленный «Седов» застопорил машину. Теперь дрейфующие льды потащили безмольный ледокол куда-то на север.
Вскоре мы почувствовали толчки и еле заметное колебание судна.
— Начинается подвижка льда, — сообщил капитан.
Сквозь метель невозможно было что-либо разглядеть, и только по шуму угадывалось, что окружавшие «Седов» ледяные поля пришли в движение и начали давить на корпус ледокола. Уже заколебалась под ногами палуба: судно стало кренить набок. Постепенно давление мощных ледяных полей нарастало. Слышно было, как, столкнувшись с бортом и встретив его сопротивление, льды ломались. Вскоре с правого борта стали расти и наползать на палубу горы обломков. Сопротивление этой чудовищной силе было бесполезно. Оставалась одна надежда — на ледовый пояс ледокола. Выдержит он или нет?
Медленно, очень медленно текло время, а в снежной мгле продолжали бушевать льды. Все обитатели судна уже изнемогали от работы, сбрасывая за борт тонны навалившегося на палубу льда.
Но все имеет конец. Пришел конец и нашей борьбе. Подвижка льдов стала затихать. Куда-то умчалась метель, небо очистилось, и мы увидели на море множество промоин.
Овьюженный и покрытый снегом «Седов» снова двинулся среди разводий. В тот же день, в 16 часов, при подходе к 80° северной широты двинулись полным ходом.
И тогда, пожалуй, за весь поход мы впервые увидели на лице капитана улыбку.
Неожиданно перед «Седовым» из воды вынырнула голова тюленя. Хлопая своими короткими крыльями, пролетели стайки кайр.
— Подгребаем к земле желанной! — оживленно проговорил Воронин. — Появление птиц — верный признак близости земли.
Но радость была преждевременной. С севера огромной стеной надвинулся туман и вскоре густой пеленой окутал ледокол. Капитан, опасаясь новых тяжелых льдов, решил продолжать путь ощупью, по компасу. Только на следующие сутки, под вечер, туман рассеялся, и перед нами, подобно миражу, открылось ледяное царство.
— Земля! Земля! — раздался крик впередсмотрящего.
Через минуту все обитатели «Седова» были уже на баке. В немом изумлении смотрели мы на открывшееся перед нами видение, как будто из обыденного и повседневного мира вдруг перенеслись в страну сказки.
— Ну вот, друзья, вы и дома. Поздравляю! — пожимая нам руки, проговорил Отто Юльевич. — Как нравятся вам ваши будущие владения?
Рано утром 29 июля «Седов» был уже на подходе к одному из островов архипелага. Приборы показывали 80° 09' северной широты и 52° 20' восточной долготы от Гринвича. Значит, это был остров Гукера. Опасаясь мелей и подводных камней, Воронин повел корабль с приспущенным якорем.