Записки актера и партизана
Шрифт:
В предрассветном сумраке вагоны казались какими-то обледенелыми тенями, и над ними еле заметным легким облачком поднимался пар от дыхания находившихся там людей.
Поезд громыхнул на стыках рельсов в последний раз и замер. Долго ходили возле вагонов какие-то люди, долго слышалась немецкая и русская речь, наконец с шумом начали открываться двери. В вагонах показались черные, обтянутые сухой кожей лица с глубоко сидящими в резко выделяющихся впадинах глазами. Все они были похожи друг на друга. Полузамерзшие, до крайности истощенные, люди еле двигались.
Немцы, одетые в длинные, до пят, тулупы
Впереди шли немцы с винтовками на ремнях дулом книзу. Сзади и с боков конвоиры. Слышался стук о мостовую кованых сапог. Между охраной длинная лента полуживых людей по четыре в ряд.
Я вышел от друзей, где ночевал ту ночь, как только стало можно ходить по городу, и невольно оказался свидетелем этого страшного шествия. Не забуду его до конца своей жизни. Я смотрел на пленных, не веря глазам своим. Не мог понять, как могли люди культурной нации, а немцев я считал именно такой нацией, так издеваться над другими людьми.
Вдруг один пленный упал, а за ним - второй. Конвоир тут же с тупым равнодушием поднял винтовку и, не целясь, в упор пристрелил упавших.
От неожиданности и жалости у меня сжалось сердце. А колонна продолжала медленно двигаться дальше.
Немцы с закутанными лицами не походили на людей, и вся процессия имела какой-то жуткий вид.
Скоро упал еще один. Снова выстрел - и труп остался лежать на мостовой.
Я шел позади колонны очень долго. Полуживые люди медленно двигались по разрушенному городу. И я не мог перегнать их, шел таким же медленным шагом, машинально считая падающих. На повороте оглянулся: пройденный путь ясно обозначался лежащими на мостовой трупами. Сколько я насчитал - не помню, впрочем, скоро перестал считать. Мне казалось, что, если бы упали все, конвоиры методически, с хладнокровной аккуратностью перестреляли бы их без всякого сожаления.
Мы шли по главным улицам города. Прошли мимо Дома правительства, пересекли улицы Комсомольскую, Энгельса и начали спускаться вниз. Тут я понял, что дойду с ними до самого дома. Я по-прежнему жил на Пушкинском поселке, там невдалеке был устроен лагерь для военнопленных. Так что с крыльца моего дома можно было видеть все, что в нем творилось.
А творились страшные дела. Летом на голой земле, окруженной с четырех сторон колючей проволокой, валялись сотни измученных, голодных людей. Почти все они были ранены, с трудом передвигались. К зиме сколотили бараки, но это не улучшило положения. Сильный мороз с холодным ветром проникал во все щели, и спрятаться от него было некуда.
Днем людям давали мутную похлебку, напоминавшую помои. Это считалось супом. Вечером делили грязную воду. Ее называли "кава", то есть кофе.
Люди чахли и умирали от истощения. Каждое утро из лагеря выезжала двуколка, наполненная трупами. Двуколку везли полуживые пленные, облепившие ее со всех сторон. Рядом был конвоир. Он покрикивал для порядка, а чаще
Двуколка подъезжала к огромной яме, останавливалась. Трупы сбрасывали, за ней подъезжала следующая, тоже наполненная трупами.
И так целый день. Это вывозили пленных, умерших за ночь.
Когда яма заполнялась, ее зарывали и выкапывали новую.
И вот в этот страшный лагерь, напоминающий один из уголков Дантова ада, двигалась теперь новая колонна людей.
ПОЖАР НА ВОЙЛОЧНОЙ ФАБРИКЕ
Войлочная фабрика в Минске поставляла валенки и веревки для немецкой армии. Работала она круглые сутки в три смены.
Во время бомбежки города фабрика уцелела, а потому немцы постарались сразу же пустить ее в ход. Начали набирать людей, в первую очередь тех, кто работал здесь ранее. Таких оказалось мало. Тогда стали искать специалистов в других местах. Но нашли немного. Большинство ушло на восток.
Немцы обратились к пленным. Многие охотно объявили себя специалистами, лишь бы уйти из лагеря. На деле же оказались полными профанами, годными только на черную работу. Такие рабочие на фабрике тоже были нужны, потому назад в лагерь их не отправили. Получилось так, что на фабрике постоянно жили 60 военнопленных. Они рубили дрова, топили печи, таскали воду, убирали помещения и двор, в общем, делали все, что им приказывали.
В конце двора находился большой склад пеньки и шерсти. Работа по перетряске пеньки была очень тяжелая. Военнопленные с ней не справлялись. Тогда дирекция фабрики затребовала 100 человек из гетто. Евреев разбили на три группы и каждую приводили в назначенные для смены часы. С утра до темна они перетрясали пеньку прямо на складах. Ночью же из-за отсутствия освещения перетрясали во дворе фабрики, а склады запирали.
Скоро все работники сдружились и помогали друг другу как могли. В лучшем положении были местные, так как они жили дома и являлись на фабрику в положенные часы. Но живущим далеко приходить и уходить в 12 часов ночи было слишком рискованно, несмотря на ночной пропуск. Поэтому многие оставались ночевать после второй смены тут же, а к третьей приходили заранее, пока еще не наступал комендантский час.
Пленные чувствовали себя на фабрике гораздо лучше, чем в лагере. Через жителей они могли раздобыть себе немного пищи.
Все работавшие на фабрике старались кое-что унести с собой, чтобы потом обменять на съестное. Приносили часть продуктов и пленным. Это их поддерживало физически.
Среди специалистов был молодой парень, которого все звали Сашей. Кто он и откуда, как его фамилия, никто не знал. В те времена люди неохотно рассказывали о себе.
Саша был общительным, жизнерадостным человеком. Через него узнавали обо всем, что творилось в городе: о зверствах немцев, о взрывах в оккупационных учреждениях, столовых и кино. Он по секрету рассказывал о найденных среди развалин убитых немецких офицерах и солдатах. От него работники фабрики слышали и о положении на фронте.