Запасной
Шрифт:
Думаю, именно тогда появился констебль Тауэра, поприветствовал нас, рассказал о маке, о том, как он стал британским символом войны. Это единственное, что цвело на тех залитых кровью полях сражений, сказал констебль, который был не кем иным, как... генералом Даннаттом.
Человек, который отправил меня обратно на войну.
Воистину, все сходилось.
Он спросил, не желаем ли мы осмотреть Тауэр.
Конечно, сказали мы.
Мы поднимались и спускались по крутым лестницам Тауэра, заглядывали в тёмные углы и вскоре оказались перед витриной из толстого стекла.
Внутри
Мать твою. Корона.
Та самая, которую возложили на голову бабушки во время её коронации в 1953 году.
На мгновение я подумал, что это та самая корона, которая лежала на гробе Ган-Ган, когда её гроб шествовал по улицам. Она выглядела так же, но кто-то указал на несколько ключевых отличий.
Ах, да. Значит, это была бабушкина корона, и только её, и теперь я вспомнил, как она рассказывала мне, какой невероятно тяжёлой она была, когда её впервые водрузили ей на голову.
Она выглядела тяжёлой. Но она также выглядела волшебной. Чем больше мы смотрели, тем ярче она становилась — возможно ли это? И это сияние казалось внутренним. Драгоценные камни сверкали, но корона, казалось, обладала каким-то внутренним источником энергии, чем-то сверх суммы драгоценностей, золотых геральдических лилий, пересекающихся арок и сверкающего креста. И, конечно же, горностаевая окантовка. Невозможно было не почувствовать, что призрак, встреченный поздней ночью в Тауэре, может иметь подобное сияние. Я медленно, оценивающе переводил взгляд снизу вверх. Корона была удивительным и выразительным произведением искусства, не похожим на маки, но я мог думать в тот момент только о том, как трагично, что она должна оставаться запертой в этом Тауэре.
Ещё один узник.
Вот досада, сказал я Вилли и Кейт, на что, помнится, они ничего не ответили.
Может быть, они смотрели на горностаевую ленту, вспоминая мою свадебную речь.
А может, и нет.
76
Через несколько недель, после более чем года разговоров и планирования, размышлений и переживаний, 7 тыс. болельщиков собрались в Олимпийском парке королевы Елизаветы на церемонию открытия. Родились Игры Invictus (Игры непобеждённых).
Было решено, что название "Международные Игры Воинов" сложно произносить. Тогда один умный королевский морской пехотинец придумал название получше.
Как только он предложил это, мы все сказали: Конечно! В честь стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли!
Каждый британец знал это стихотворение. Многие знали первую строчку наизусть.
Из тьмы кромешной я смотрю…
А какой школьник хотя бы раз не слышал звучных заключительных строк?
Я — хозяин своей судьбы,
Я — капитан
За несколько минут до выступления на церемонии открытия я стоял за кулисами, держал в заметно дрожащих руках блокноты. Сцена передо мной была похожа на виселицу. Я читал свои карточки снова и снова, в то время как девять "Красных стрел" совершали пролёт, выпуская дым, окрашенный в красный, белый и синий цвета. Затем Идрис Эльба прочитал стихотворение "Invictus", возможно, так хорошо, как никто никогда не читал, а затем Мишель Обама через спутник произнесла несколько красноречивых слов о значении игр. Наконец, она передала слово мне.
Долгая прогулка. Через лабиринт с красными коврами. Мои щёки тоже казались покрытыми красным ковром. Моя улыбка была застывшей, реакция «бей или беги» была в полном действии. Я ругал себя за такое поведение. Эти игры чествовали мужчин и женщин, которые потеряли конечности, довели своё тело до предела и даже больше, а я схожу с ума из-за краткой речи.
Но это была не моя вина. Тревога уже контролировала моё тело, мою жизнь. И эта речь, которая, как я верил, значила так много для многих, не могла не усугубить моё состояние.
К тому же продюсер сказал мне, когда я выходил на сцену, что мы опаздываем по времени. Отлично, есть над чем подумать. Спасибо.
Подойдя к пюпитру, который сам же лично и тщательно установил, я ругал себя, потому что с него открывался прекрасный вид на всех участников. Все эти доверчивые, здоровые, ожидающие лица, рассчитывающие на меня. Я заставил себя отвести взгляд, ни на что не смотреть. Торопясь, не обращая внимания на часы, я произнёс. Для некоторых из тех, кто принимает участие, это будет ступенькой в элитный спорт. Но для других это будет означать конец одной главы в их выздоровлении и начало новой.
Я пошёл и сел на своё место, впереди, рядом с па, который положил руку мне на плечо. Молодец, дорогой мальчик. Он был добр. Он знал, что я поторопился с речью. В кои-то веки я был рад не слышать от него грубой правды.
Если судить по цифрам, Invictus стали прорывом. Два миллиона человек смотрели по телевизору, тысячи людей заполнили арены на каждом мероприятии. Для меня самым ярким событием стал финал по регби на колясках, Великобритания против Америки, тысячи болельщиков поддерживали победу Великобритании в Медной ложе.
Куда бы я ни пошёл на той неделе, люди подходили ко мне, жали руку, рассказывали свои истории. Дети, родители, бабушки и дедушки — все со слезами на глазах, говорили мне, что эти игры восстановили то, что они боялись потерять навсегда: истинный дух сына, дочери, брата, сестры, мамы, папы. Одна женщина потрепала меня по плечу и сказала, что я воскресил улыбку её мужа.
О, эта улыбка, сказала она. Я не видела ее с тех пор, как его ранили.
Я знал, что Invictus принесёт пользу миру, я всегда знал, но меня застала врасплох эта волна признательности и благодарности. И ещё радости.