Запад-36

Янов Алексей Леонидович

— Ясно, боярыня, сейчас сбегаю, передам ему …

— Постой Умила, не спеши! С нами никуда не пойдёшь, останешься с Александром. И вообще я передумала, со мной пойдут только Млада и Сулислав, остальные пускай в хоромах будут, охраняют сына и всё наше добро. Дворовые тыновые ограды снесли во всём городе по указу государя, теперь воришки стали больше шалить, да и тати какие могут залезть, пока хозяев нету.

— Всё сполню, — надулась от обиды Умила, очень уж ей хотелось посмотреть на государя и его конных ратников, и вообще побывать на веселье, что по такому случаю обязательно

устроит наместник Перемога Услядович во всём городе.

С улицы доносились крики. К Духовским воротам бежали мужчины, дети и даже некоторые бабы, подтянув для удобства юбки до колен. Людские волны горожан выплёскивались вдоль обочины Большой дороги, по которой должен будет проехать государь со всей своей конницей.

Инея вместе с Младой, следовали по пятам за Сулиславом. Он решительно, словно ледокол, работая локтями, пробивал для девушек проход в самой гуще народа. Так они и добрались почти вплотную к дороге. Вдали уже слышался всё нарастающий прибой приветственных кликов, а колыхавшаяся толпа ещё сильнее сдавила Инею со всех сторон. Церковные колокола во всём Смоленске, повинуясь звонарям, охваченным восторженным исступлением, не умолкая ни на миг, звонили всё громче.

Внезапно в сумасшедшую какофонию колокольного перезвона вплёлся и низкой звуковой волной прокатился над городом чудовищный вздох десятков горнистов.

Из — за поворота появилась конная процессия, с каждой секундой надвигающаяся всё ближе и ближе. Вслед за трубачами верхом на лошадях ехали некоторые смоленские бояре во главе с Перемогой, а сразу за ними появились необычные чёрные всадники, за спинами которых выросли огромные крылья! Люди от этого зрелища разом ахнули, многие соседи Инея начали поспешно осенять себя крестом.

Но думать о том, кто это такие, было некогда, толпа взвыла с новой силой — наконец — то появилась золочённая карета с государём, запряжённая восьмеркой лошадей. По обеим сторонам кареты при полном параде гарцевали восемь ратных воевод, повышенных с полковничьих званий сразу после окончательного присоединения к Смоленску всей Волыни. Инея пробежавшись по лицам воевод быстрым взглядом, сразу всех их узнала — впереди ехали Олекс и Аржанин; две пары в центре составляли Злыдарь, Бронислав, Клоч, Малк; замыкающими были Мечеслав и Беримир.

Теперь, насколько поняла Инея из объяснений Сулислава, каждый ратный воевода будет командовать ратями, состоящими из трёх полков.

По лицам некоторых воевод блуждала улыбка, они заслуженно купались сейчас в лучах славы, впрочем, как и все войска, участвующие в этом проходе через город.

К неудовольствию Инеи, в карету уже успела умоститься государыня. Параскева Брячиславна держала на руках ребёнка, а Владимир крутил головой во все стороны и приветственно махал рукой по обе стороны дороги. Народ неистовствовал, ликовала вся столица. Рядом с Инеей установился громоподобный гул, от которого закладывало уши. Мужики поспешно срывали с себя шапки, бабы визжали ещё пронзительней. Из окон теремных хором и домов, толкаясь между собой, высовывались люди.

А вслед за каретой тянулась огромная колонна конницы, извивающаяся словно живая, громадная змея. От такого зрелища

народ сразу стал смолкать, всех просто завораживало. Эскадроны скакали в старой, выцветшей на солнце, застиранной, а местами и заштопанной форме, но лица всадников излучали довольство. От этой реки с чёрно — жёлтыми водами исходили не плеск и журчание, а цокот сотен копыт и лязг металла. Конница внушала страх врагам и одновременно вселяла гордость в подданных смоленского государя.

Глава 13

Прибыв в Смоленск, тему литовских переселенцев старался по — прежнему не оставлять без внимания. Сегодня я путешествовал в компании боярина Дмитра Лазаревича Ходыкина, управляющего УВД, он был ответственен, в том числе и за всю миграционную политику.

Проехав посад и миновав по грунтовой дороге пару километров убранных ржаных полей, мы приблизились к огромному барачному городку. Здесь находился крупнейший лагерь литовских полоняников, оставшихся работать на государственных смоленских предприятиях, главным образом в сфере различных заготовительных производств. Со временем, по мере распространения среди литовцев православия и элементарных знаний русского языка, планировалось начать постепенно расселять весь этот лагерь, переводя всех окрестившихся на нормальную зарплатную основу.

Под свинцово — серыми, низко висящими тучами, вокруг бараков слонялись в основном женщины и дети в серых лохмотьях. Многие из них кашляли и были явно простужены, что и не удивительно, учитывая, во что они были одеты. Немногие из литовцев были «завёрнуты» хоть во что приемлемое, позволяющее сохранить тело в тепле, большинство же ходили полуголыми «тарзанами». Наблюдая за всей этой безрадостной картиной, я думал над тем, где взять для этих голяков одежду? Всё имеющееся на складах сукно идёт на обмундирование формируемых новых полков. Если только у смолян попытаться закупить хоть какой — нибудь «секонд — хенд», иначе грядущую зиму переживут далеко не все балтийские «гости».

Ко мне впопыхах подбежал староста бараков, которому на вид было лет за пятьдесят, он был одет в длинную, до лаптей, холщёвую рубаху, подпоясанную матерчатым ремешком, его голову обрамляли седые волосы, а половину лица и шею укрывала серая борода. Поклонившись, он услужливо поинтересовался, в чём «боярин» нуждается. За такую оговорку, касательно моего статуса от охраны старосте сразу прилетела плюха, заставившая его принять положение «упор — лёжа».

— Пойдём, будешь экскурсоводом! — как и следовало ожидать, староста моих слов не понял, но послушно поплёлся следом за моим конём, по направлению к ближайшему бараку.

Барачные секции, каждая из расчёта на шесть человек, из которых трое спали вверху, а трое внизу, за короткое время превратились в обжитые «семейные гнёздышки». Практически все секции были занавешены сухими ветками, соломой, сухой травой, благодаря чему посторонний взгляд не мог проникнуть за пределы этих травяных занавесок, скрывающих частную жизнь их обитателей. Из некоторых секций доносились детские голоса, поскрипывание досок, где — то — сонное сопение, барак жил уже ставшей для него привычной жизнью.