Замок
Шрифт:
Майя и журналист сидели рядом и о чем-то переговаривались. Каманин заметил, что дочь не сводит со своего соседа глаз, а вот он то и дело поглядывает куда-то в сторону. Каманин проследит за направлением его взгляда и обнаружил, что он упирается в Мазуревичуте. Ничего удивительного, в нее влюбляются все. Приятная, но не ослепительная красавица, но в ней заключена какое-та необъяснимая притягательность. По-видимому, таким вот образом через человека проливается божественный свет. И под его обаяние попадают практически все. Вот и его интервьюер тоже оказался жертвой этого незримого свечения. А вот через Майю такого излучения не происходит, она у них с Оксаной получилась слишком обычной. Ему даже бывает грустно от этого, ей по большому счету
Ростислав сидел рядом с матерью, Эмма Витольдовна то и дело посматривала на Каманина и делала какие-то наброски на бумаги. По-видимому, они были нужны ей для окончания портрета. Она показывала свои рисунки сыну, тот что-то негромко ей говорил, она в ответ кивала головой. Каманин вспомнил, что мальчиком Ростислав проявлял большую склонность к рисованию, учился в художественной школе. Но однажды неожиданно объявил, что больше не желает в нее ходить и вообще рисовать. Никакие уговоры на него не подействовали, и он действительно больше не прикасался к кисти. По-видимому, уже тогда он почувствовал, что ему выпадет совсем другая стезя. И не захотел растрачивать свои силы на то, что не пригодится в жизни.
От Ростислава всегда можно было ждать неожиданных поступков, этим он всегда нравился Каманину. Самые скучные и банальные люди — это предсказуемые люди, от них неспособны ни на что нового. А вот Ростислав всегда шел своей дорогой, у него было какое-то страстное пристрастие искать непривычные пути. Без этого жизнь казалась ему пресной и бессмысленной. Но поиск смысла может далеко завести. Именно это и происходит с ним.
Каманин задумался о состоявшемся с Ростиславом разговоре. Подчас жизнь выделает кульбиты, которые нереально предсказать. У него, Каманина, их было немало. И кажется, это с ним снова произошло.
Каманин перевел взгляд на сына Марии. Он сидел рядом с матерью и наблюдал за снующей вокруг стола молоденькой польской официанткой. Причем, разглядывал ее столь откровенно, что никаких сомнений в том, какие желания его одолевали, не возникали. Как мог у такой замечательной женщины появиться такой остолоп?
Каманин скосил взгляд на сидящую рядом Марию. Она заметила, что он смотрит на нее.
— С тобой все в порядке? — шепотом спросила она.
— Да, — так же шепотом ответил он. — Тебе не кажется, что за столом странная атмосфера?
— Почему?
— Никто не заводит общего разговора, да и между собой мало переговариваются.
— Наверное, все немного устали друг от друга, — ответила Мария.
— Полагаешь, по этой причине, — задумчиво произнес Каманин. — Скорей всего, ты как всегда права. Хотя как-то быстро наступила всеобщая усталость. А ведь завтра главный день.
— Ничего, все пройдет хорошо, — сжала она под столом руку Каманина. — Однажды надо было всех собрать, несмотря ни на что. Ты это сделал. А остальное уже от тебя не зависит. Они слишком все разные.
Каманин кивнул головой. Мария как всегда права, подумал он.
93
После ужина Каманин впервые заглянул в номер Нежельского. Тот лежал на кровати и читал. Каманин сел на стул.
— Что читаешь? — спросил он.
— Канта. Очень давно не перечитывал, лет двадцать, а то и больше.
— Признаюсь, я примерно столько же. Что ты хочешь найти в нем?
— Опору для своей жизни. Как замечательно он сказал: две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее
— Я все же тебя знаю, знаю все выражения твоего лица. Полвека вместе — это не шутка.
— Не могу себе представить, что завтра семьдесят. Когда я был совсем молодым, то был уверен, что этого никогда не случится. Нет, в теории я понимал, что однажды, если доживу, стукнет столько и даже больше. Но это тогда казалось так далеко, до этого дня было так долго, что практически означало, что не произойдет никогда. А вот случилось.
— Скажи, а ты бы хотел начать все сначала? — задумчиво спросил Нежельский.
— Очень. Так много красивых женщин, с которыми еще не спал, так много книг, которых так и не удосужился прочитать.
— И это все на чем основано твое желание?
Каманин засмеялся.
— А ты полагал, что я должен был ответить, что за отведенное мне время я так и не познал истину и мне требуется еще одна для этого жизнь.
— Честно говоря, такой ответ меня бы не удивил.
Каманин сел на поваленное дерево и стал смотреть на исчезающее за лесом солнце.
— Садись рядом, Ваня, полюбуемся на эту красоту.
Нежельский примостился рядом с Каманиным.
— Скажи, Ванечка, а ты задумывался, а что такое поиск истины? Чего мы конкретно ищем и как должна она выглядеть? Это некое предложение, состоящее из пяти или десяти сокровенных слов или математическая формула, объясняющая сразу все или какой-то визуальный образ? Или вообще нечто такое, что мы и вообразить не можем? Но если нам неизвестно, как выглядит истина, в таком случае, что же мы ищем столько времени?
— Не знаю, Феликс, по-моему, никто не сможет внятно ответить на эти вопросы. Но возникает вопрос: что же в таком случае есть истина, если мы даже отдаленно не в состоянии понять, что это такое?
— А откуда мне знать, — пожал плечами Каманин. — Я все больше склоняюсь к мысли, что сознательно так сделано, что человеку не дано ее познать. Искать, пожалуйста, сколько хочешь, а найти нельзя.
— Но получается, что это полная бессмыслица! — воскликнул Нежельский.
— Совсем нет. Бессмыслица — это все наши смыслы, а бессмыслица — это то, что нам следует обрести. Она нас освобождает от стольких наших заблуждений, что мы должны ей низко кланяться в ноги. Неужели, Ваня, ты не понимаешь простой вещи, что ты за всю жизнь не произвел ни одной правильной мысли.