Замок и ключ
Шрифт:
Я вышла на балкон и увидела, что толпа поредела — осталось человек двадцать. Парень с банджо ушел, остался один Джеми — он перебирал струны под разговор гостей.
— Уже поздно, — сказала Шарлотта, надевшая поверх платья свитер. Она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Кому-то завтра рано вставать.
— Завтра воскресенье, — возразила Дениза, которая сидела рядом. — Нормальные люди по воскресеньям отсыпаются.
— Последняя песня, — предложил Джеми. Он обернулся, но с моего наблюдательного поста не было видно, куда он смотрит. — Как вы думаете?
—
Джеми улыбнулся и начал играть. Было довольно прохладно — по крайней мере для меня, — и я, подавив зевок, хотела уже вернуться в комнату и снова лечь спать, как вдруг поняла, что слышу до боли знакомую мелодию. Песню, которую я привыкла считать только своей.
«Я — старуха, названная в честь своей матери…»Женщина пела сильным и чистым голосом, и он тоже был знакомым, но как-то отдаленно. Похожим на голос близкого мне человека, но другим — приятнее и без хрипотцы.
«Мой старик — еще один ребенок, который стал взрослым…»Пела Кора. Ее красивый голос звенел, выводя столько раз слышанные нами обеими ноты, повторяя слова песни, которая больше всего напоминала мне о маме. Я ошибалась, думая, что мы с сестрой все забыли. И все же было что-то пугающее в нахлынувших воспоминаниях — о том, как мы стояли в ночных рубашках, прижавшись друг к другу, и прислушивались к ровному дыханию мамы в темноте соседней комнаты. Эти воспоминания неожиданно объединили нас, и ничто не могло их остановить.
К горлу подкатил шершавый комок, на глаза навернулись слезы. Я рыдала, сама не зная, кого оплакиваю — Кору, маму или себя.
Глава 6
На мой взгляд, Жервез Миллер мог смело считаться самым докучливым человеком на свете, хотя я не смогла бы доказать это научным путем.
Во-первых, его голос. Невыразительный и гнусавый, он доносился с заднего сиденья, когда Жервезу приходило в голову поделиться наблюдениями. «У тебя свалялись волосы», — сообщал он, когда я не успевала высушить голову феном. «Ты воняешь, как простыни из сушилки», — прозвучало, когда я, опаздывая, надела рубашку, выдернув ее из кучи чистого белья. Все попытки не обращать на него внимания и делать вид, будто я поглощена учебой, приводили к ехидным замечаниям по поводу моих академических успехов, вернее, отсутствия таковых. «Введение в математический анализ? Ты что, тупая?» или «Неужели у тебя в кои-то веки хорошая оценка?» Ну и все в таком духе.
Хотелось его чем-нибудь стукнуть, причем это желание я испытывала каждый день. Увы, приходилось сдерживаться. Во-первых, он был еще ребенком, а во-вторых, благодаря сложной конструкции его ортодонтического аппарата удар вряд ли бы достиг цели. (То, что я вообще об этом подумала, должно было бы меня встревожить, но ничего подобного я не чувствовала.)
Когда он чересчур меня доставал,
Здраво рассуждая, я пыталась его понять и проникнуться к нему симпатией. Наверняка нелегко быть вундеркиндом, чрезвычайно одаренным, но намного младше остальных учеников. Я встречала его в школьных коридорах — он всегда держался обособленно, брел с рюкзаком за плечами, странно согнувшись вперед, словно собирался боднуть невидимого противника в грудь.
Вдобавок ко всему Жервезу — по сути, еще ребенку — явно недоставало зрелости: его страшно веселило, когда кто-нибудь пукал или рыгал, особенно если этим кем-то был он сам. Каждое утро ему приходилось делить маленькое замкнутое пространство с двумя другими людьми, так что поводов для веселья хватало. Достаточно сказать, что мы всегда знали, что он ел на завтрак, а я всегда держала окно открытым, несмотря на приближающуюся зиму. Впрочем, Нейт тоже.
В понедельник после Кориной вечеринки, когда я, как обычно, села в машину в половине восьмого утра, что-то показалось мне странным. Мгновение спустя я поняла: на заднем сиденье никого не было.
— А где Жервез? — спросила я.
— У врача, — ответил Нейт.
Я кивнула и устроилась поудобнее, намереваясь в кои-то веки насладиться поездкой. Должно быть, мой довольный вид бросался в глаза — буквально мгновение спустя Нейт заметил:
— Знаешь, он вовсе не так уж плох.
— Ты шутишь?
— Ну, я признаю, что с ним не всегда легко…
— Да ладно тебе! — Я закатила глаза. — Он просто омерзителен!
— Перестань.
— От него воняет, — начала я и загнула один палец. — Во-вторых, он грубиян. А его отрыжка даже мертвого поднимет. И если он еще раз скажет что-нибудь о моих учебниках или оценках, я ему…
Вдруг я поняла, что Нейт смотрит на меня как на сумасшедшую. Пришлось заткнуться, и какое-то время мы ехали в молчании.
— Жаль, что ты так относишься к Жервезу, — вдруг произнес Нейт. — Думаю, он к тебе неравнодушен.
Я бросила на него сердитый взгляд.
— Ага, и именно поэтому на днях он назвал меня толстой.
— Он не сказал, что ты толстая. Округлая.
— И в чем разница?
— Ты, похоже, забываешь, что ему всего двенадцать.
— Не забываю, поверь мне.
— Просто мальчики в двенадцать лет, — продолжил он, — не всегда любезны с дамами.
— Любезны с дамами? — переспросила я. — Тебе что, тоже двенадцать?
Нейт перестроился в другой ряд, замедлил ход у светофора.
— Он тебя дразнит, — медленно проговорил он, словно обращаясь к идиотке, — только потому, что ты ему нравишься.
— Вовсе я ему не нравлюсь! — возразила я, повысив голос.
— Думай что хочешь. Но он вообще не разговаривал с Хизер, когда она ездила с нами.
Загорелся желтый.
— Правда?