Замена

Дормиенс Сергей Анатольевич

— Мисс Ленгли…

— Заткнитесь, — негромко сказала Ленгли. — Вас притащили сюда, нацепили вам подгузники поверх одежды и приковали к партам. Вам, мать вашу, поставили бомбы перед носом. Вы всего лишь предохранители, а предохранители должны молчать и работать.

Аска смотрела только на меня, но ее услышали все.

— Аска, что…

— Не здесь.

Она напряжена, вдруг поняла я. И ее паясничанье в дверях, и злой тон в ответ детям, и аккуратно расчесанная челка, и даже свежая помада на тонких губах — это все

якоря, за которые она держится.

— Не здесь, — повторила Ленгли.

И я увидела, как в ее синих глазах тает серость.

И увидела, что Аска Ленгли сидит на столе между мной и лазерными детонаторами.

— Не здесь, — в третий раз сказала она. — И поживее.

И я нырнула.

Коридоры смещались в стороны, как стрелки, ныряли и возносились прочь с моего пути. Стоял гул, стоял скрежет — я словно двигалась внутри механизма. Кафельная плитка дождем текла вниз, таяла со звенящим скрежетом, и в этом месиве я впервые подумала о том, что могу увидеть впереди знакомые синие нити.

Гул и грохот коридоров стихли: передо мной лежала первая ветвь памяти.

«Что это?»

Она была ровная, прямая и непрерывная. Из серой пустоты ткались новые ветви — гладкие, чистые, без лакун.

Идеальные.

И слишком плотные, чтобы просто пройти насквозь.

* * *

Раскаленное небо. Зеленые блики над горизонтом, чьи-то крики, чаще всего повторяется слово «Ангел» — примерно семнадцать процентов. Остальное трудно оценить: я плохо знаю болгарский.

— Вы Ленгли?

Погоны поверх скафандра. Он не спал трое суток, не соображает. Сорок пять лет, опыт бронетанковых боев. Шрамы, темперамент холерический. Слишком много смертей.

— Так точно, сэр.

— Я не знаю, что они там себе думают, лейтенант, но у меня полтора миллиона беженцев, из которых тридцать процентов — херовы повстанцы.

Взрыв. Он не реагирует. Профессионализм? Нет. Зрачки не среагировали — просто усталость. Наркотики? Нет. Потливость повышена — сбои в системе кондиционирования его скафандра.

— Я знакома с диспозицией, сэр.

— Да вы нихера не знакомы! У нас гуманитарный кризис, а штаб присылает мне рыжего лейтенанта? Каждый третий прячет самопал под своими лохмотьями!

Много говорит. Небрит. Звук рации убран.

Вестовые вокруг укреппункта курят, снабжение организовано слабо.

Вывод: некомпетентен.

— Расстреляйте каждого третьего, сэр.

— Ч… Что?!

— Виновата, сэр. Я пошутила. Дайте мне пять «страйкеров» и пятьдесят человек.

Огромная котловина, ставшая лагерем. Тринадцать условных ядер, не горят костры у северной окраины — первая вероятная цель. Горизонт полыхает. Полковник смотрит на мою задницу.

— Здесь кризис, лейтенант. Я звоню в штаб, они ошиблись.

Он хрипит. Поражение голосовых связок. Курит? Нет. Сорвал? Возможно. Среднее звуковое давление в лагере беженцев…

Восемьдесят децибел. Сорвал.

Здание на западе должно быть занято, но там почти никто не шевелится — вторая цель. Это «Скарабеи»: не умеют не прятаться, не умеют рассредоточиваться. Идиоты. Пока модель оправдывается.

— Именно кризис, полковник. Именно поэтому я здесь.

* * *

— Второй тест — второй результат. Кадет Ленгли, вы издеваетесь?

— Никак нет, сэр!

— Держите третий бланк. И будь те добры сделать так, чтобы я получил релевантные показатели.

— Сэр, да, сэр!

— Есть вопросы, кадет?

— Так точно! Если и третий тест получится иным, сэр?

— Вы шизоид, кадет Ленгли?

— Никак нет, сэр!

— Тогда напишите этот тест. Нельзя менять темперамент, как перчатки, кадет.

— Понимаю, сэр.

«Можно!»

* * *

— Слушай, Ленгли, это все странно.

— М?

— Я проиграл тебе спарринг, а на тактическом планировании ты…

— Положи руку вот сюда.

— Э-э…

— Ты неудачник. И ты сейчас держишь меня за грудь. Нравится?

— Э, д-да.

«Идиот».

* * *

— Мам, ты не умеешь смотреть. Он просто хочет твои деньги, понимаешь?

— Послушай, Аска, я понимаю, что ты скучаешь по папе, но Майкл…

— Папа ушел сам. К другой. И при этом он отсудил у нас…

— Замолчи, Аска! Ты меня пугаешь!

Я сама. Я сама себя пугаю.

— Аска… Мы с отцом хотели, чтобы ты выросла самой умной, самой способной, но… Ты точно не хочешь пойти поиграть?

— С кем?

Штора похожа… Не знаю, на что она похожа. А мама похожа на испуганную женщину. В этом свете у нее два подбородка, но ей не нужно это знать.

Мне и самой не нужно это знать. Во всяком случае, так говорят.

* * *

Ну же… Давай.

Нагиса на прицеле — моя мечта. Он подаст жалобу, и, если успеет, я получу взыскание.

Значит, он не успеет.

Я тебя ненавижу. Ты боишься, сволочь, боишься, понял?

И соображай уже быстрее, Рей.

* * *

Я ошиблась.

Ее память оказалась не идеальна: я видела стыки и швы, видела, где гнулись целые ветви воспоминаний. Закрашенные по-разному, иначе звучащие, странные и неправильные, но неправильные по-особому.

Не по-человечески.

Ветви сошлись в ствол, и я увидела ее.

Из кресла мне навстречу выбиралась девочка-подросток: нескладная, лобастая, в очках. Футболка с вязью какой-то рок-группы, чистые выглаженные брюки и пляжные тапки на босу ногу. Ее окружали экраны, книги, во все стороны тянулись выправленные ветви, звенящие от знаний, напряженные. Я осматривала комнатку и видела их всех сразу. Кадета и офицера, шлюху и магистра физики.