Замена

Дормиенс Сергей Анатольевич

«Не хочу. Пожалуйста, я не хочу умирать. Не сейчас».

— Так красиво, — прошептал голос. — Ты видишь все это, Рей?

«Синдзи тоже видит это. Он тоже уходит».

— И… Мне не больно, Рей. Понимаешь? Не больно!

Шепот Синдзи, мысли Синдзи, его восторг. Я слышала все это сквозь слезы: «я — это я» больше не работало. Я была собой, им, всем этим миром, чем-то большим…

Удар. И почти сразу же — еще один.

«Вот и хорошо», — подумала я. Вернулась боль — очень знакомая, близкая, моя. «Вот и славно».

А

потом земля бросилась мне навстречу, и я потеряла руку Синдзи.

* * *

— К чему?

— Не знаю, найди! Нужно запустить ее сердце!

— Да вы посмотрите! У меня руки проваливаются сквозь нее!

— Майя, дай сюда!..

* * *

Удар.

— Это самый нижний этаж, минус шестой. Или пятый. Смотря откуда мерять.

Я открыла глаза. Все плыло, что-то слепило меня, и голос был неправильный: не голос Синдзи.

— Вы в медикаментозном параличе… Аянами, вы меня слышите?

Я хотела кивнуть, потом поняла, что значит слово «паралич», и даже не попыталась разжать губ. Свет пропал, а после — явился снова — как очень быстрый маятник.

— А, вижу. Зрачковый рефлекс есть.

Голос почему-то ассоциировался с переломами, со складным метром.

— Давайте проясним. Здесь все вокруг опутано взрывчаткой. Именно поэтому я вам и сообщаю все подробности — чтобы вы не дергались.

Переломанный. Заместитель Велкснис.

— Опустите голову.

Что-то надавило мне на затылок, и, наконец, пришло ощущение пространства: «Я сижу». Мелкий пепел сеялся сквозь поле зрения, и я увидела отглаженные лацканы, вырез, свежую блузку и — раз, две, три, четыре — целую россыпь алых точек.

— Это лазерные детонаторы. Если вы попробуете, м-м, дематериализоваться, произойдет взрыв. Теперь позвольте…

Шершавые пальцы взяли меня за подбородок, встряхнули, и сыплющийся пепел пропал, обнажая класс. Парты стояли у стен, и на каждую положили устройство с алым зрачком.

Взгляды давили мне на грудь — точно над последней пуговицей пиджака. Алые взгляды принадлежали взрывчатке. Остановившиеся, напуганные — детям.

«Они уже все мертвы».

— Под вами термохимический боеприпас — на случай, если вы — это уже не совсем вы. И последнее: ваша работа — просто посидеть здесь. Побудьте хорошей учительницей. До свидания.

Перед глазами сеялась пепельная метель, «до свидания» болью застряло под лопаткой. Потом коротким фиолетовым ударом закрылась дверь — и все. Я осталась наедине с 1-A.

«Я должна что-то сказать. Хоть что-нибудь».

Дэйв, Марта, Андрей, Роман, Микаэлла, Стефани… Они все — гарантия того, что я не сдвинусь с места. Нет, не так. Гарантия того, что я останусь человеком. И я люблю их всех, а они меня ненавидят. Они умные, взрослые — и они все слышали.

Время текло размеренными толчками, я почти ничего не чувствовала, кроме ноющей потребности в

словах.

— Не… — я закашлялась. Горло сводило от боли. — Не молчите.

— Не двигайтесь, мисс Аянами, — сказал Роман, и их прорвало — всех и сразу.

Они кричали, что не хотят умирать, они требовали, чтобы им все объяснили, рыдали, и яркие копья безошибочно метили мне в голову. Боль была сумасшедшая: болело почти все, что я ощущала.

Они меня обвиняли.

Я видела свой короткий полет, я снова чувствовала руку Синдзи в своей руке. Я закрывалась, потому что это был мой последний урок, здесь не было окон, матовый свет ламп не давал теней, и это был мой эшафот.

Последний урок. Почти как первый.

* * *

— «Тише! — сказал извозчик. И все они стали прислушиваться.

Что-то наконец начало происходить в темноте».

Профессор посмотрел на часы и закрыл книгу. Он оставил палец на той странице, заметила девочка. «…происходить в темноте», — повторила она про себя, чтобы запомнить и представить: не видно что, но что-то происходило. Она даже кивнула себе.

— Мне пора. Мы продолжим завтра.

Девочка прикрыла глаза: завтра — значит завтра.

Вокруг шумели другие дети: старше ее, младше ее. Они не понимали, что сказал профессор, иначе почему просили его продолжить? Девочка оглядывалась, рассматривая их крики. Ей было слишком ярко и хотелось выйти, но профессор еще никого не отпускал.

— Рей умеет хорошо читать, — сказал профессор. — Рей?

Девочка не сразу поняла, что это о ней. Она внимательно смотрела, как плачет маленький мальчик на задней парте. Он почти не умел разговаривать, и ему скоро понадобится обезболивающее. Его плач был с серым блеском, как кожа на его макушке. Он хотел слушать дальше. «Он не хочет лекарств, он хочет слушать», — поняла девочка.

— Рей, иди сюда, — терпеливо позвал профессор.

— Да.

Кто-то сказал «фу», кто-то — «бе». Кто-то спросил: «Разве Аянами не немая?» Она встала, парта-ящик оцарапала ей коленки: скоро станет совсем тесно.

Почему-то дети не скандировали «Ты-умрешь», и девочка окончательно уверилась, что при профессоре никто не упоминает ее кличку. Профессор открыл перед ней книгу, и девочка села на его место. Книга была большая, она еще не видела таких — даже среди тех, что нянечки читали сами.

Матовый свет падал сверху, теней не было. На столе лежал игрушечный зверек. Кто-то нарисовал ему шрамы на животе.

— Она скучная, — сказал кто-то. — И глупая.

В комнате загудели.

— А книга скучная? — спросил профессор, и гудение стихло. — Или кто-то еще умеет читать?

Она, хмурясь, смотрела на буквы. Ей казалось странным читать вот так — для всех.

Щелкнула дверь.

— Эй, «Ты-умрешь», а где твой белый?

— Да, «Ты-умрешь», ты сыграла на его писюне сегодня?