Замена

Дормиенс Сергей Анатольевич

Гостья, вдобавок, сама себя развлекает.

— Я сегодня была на уроке — вместо кретина Кенске… Он, кстати, действительно сбежал от военных, ты знаешь?..

Пуговица казалась горячей: я все не могла решиться снять блузку. Халат висел рядом, футболка и шорты — тоже, а одежда, казалось, пропиталась запахом этого длинного дня. Казалось, что все липнет к телу, швы режут, — но я не могла.

— Аска. Выйди, пожалуйста.

Она замолчала и нахмурилась:

— Что?

— Выйди и закрой дверь.

На меня из зеркала смотрели глаза Каору, и я ничего

не могла с этим поделать. Я и так чувствовала себя голой, я боялась, что сейчас Аска ухмыльнется, что она пошутит что-то о том вечере, о том, что мне нечего стесняться. Или нет: я боялась, что она скажет «прости».

Ленгли кивнула и вышла — и сразу же стало легче.

«Я сегодня была на уроке», — вспомнила я, укладывая блузку в корзину для стирки. Я переодевалась, куда-то делся страх, и мне даже стало интересно, в какой класс попала Аска Ленгли. Меня раскачивало, а вечер только начинался.

* * *

Комната казалось маленькой — вызывала те же ощущения, что и тесная одежда. Я будто бы не могла вдохнуть полной грудью, и слегка потише сделался свет. Я никогда не ела столько на ужин, никогда не слушала столько во время еды.

Я представляла себе на месте Аски Икари-куна, и это даже забавляло.

Она расспрашивала меня — как и обещала, — но совсем немного. За ужином она была естествоиспытателем, который открыл новый мир — новый «биоценоз», как она сказала. Пищевые цепочки, логические и семантические связи, этические ориентиры — Ленгли была беспощадна.

— Киришима — умная девушка. Она почти что у вершины смысловой цепи, но в пищевой она так же беспомощна, как и все прочие. Зубы есть, правое полушарие гипертрофировано, — Аска задумалась и подцепила еще кусочек пиццы. — Да, дохренище гипертрофировано. Больше только самомнение. Чисто аналитически она как заголовок программного кода, и не одного. Понимаешь, социальный механизм сплетен…

Я слушала ее и ела рагу. Кусочек тушеного кабачка хранил аромат приправ, в которых его готовили. Я положила его в рот, я жевала, думая о вкусе, о том, как делалось это рагу. Я спокойно ела, понимая, что, в отличие от многих, Ленгли не перемывает кости, не сплетничает: она классифицирует моих коллег.

Зло, остроумно, точно.

Я заедала тушеными овощами злую правду о своем лицее, и мне было любопытно.

— Все очень интересны, очень, — сказала Ленгли, подытоживая. Блик лежал на ноже, которым она поигрывала. Я следила за движениями света — интонированными и продуманными. И я впервые увидела, чтобы Аска владела этим искусством.

И не сразу удалось вспомнить, что говорила Ленгли.

— Чем?

Она пожала плечами, протянула хвост волос через кулак.

— Всем. Обычные люди, но такие умелые в классе. Я была на паре уроков, кое-что видела в записях СБ. Знаешь, с учительского места все выглядит не так.

Она не справилась, поняла я. Где-то произошел сбой, и она смогла провести урок только по сухой схеме, по учебнику. Или даже этого не получилось? Я пыталась представить себе, как все прошло, а потом почему-то вспомнила,

как Аска рассказывала о чашке. Сухая, странная и наивная аналогия.

Она не умеет упрощать?

Не может идти на контакт?

Почему?

Я вдруг поняла, что смотрю на нее, как на ученицу — просто свою ученицу, и мне страшно, потому что ключи к Аске Ленгли уже не подобрать. Они спрятаны в сером кафельном лабиринте, где теряется не только проводник, но и сама мысль.

— Хуже всего то, что не получается ко всем относиться одинаково, — сказала Аска, рассматривая вымазанный в соусе рукав. — Чертова пицца. Не умеете делать густой кетчуп — не беритесь.

— Там нет кетчупа, — сказала я.

Она удивленно нахмурилась:

— Точно, что ли?

— Кажется.

Ленгли серьезно смотрела на меня, а потом улыбнулась:

— Да. Мы просто близнецы в вопросах кухни. Ты, кстати, знаешь, чем приправа отличается от специи?

— Теоретически.

Мне тоже очень хотелось улыбнуться.

— «Теоретически». А базилик — это приправа или специя? — нараспев спросила Аска и, отправив в рот еще пиццы, пробормотала: — Жаль, что ты не пьешь. Сразу две некухонные женщины — за это надо выпить.

— Ты пьешь?

— Не-а. Так что, поделишься мудростью?

— Какой?

— Ну, я же видела, как ты на меня посмотрела, когда я рассказывала насчет класса. Давай уже, рассказывай.

«Я ожидала, что мы будем говорить о NERV», — в который раз подумала я. Аска терла влажной салфеткой испачканный рукав и иронически улыбалась. Она ждала именно того, о чем спросила, и я ничего не понимала. Любопытство Ленгли имело разные последствия: она действительно удержала на расстоянии СБ, она дала мне наркотик, — и поселила во мне страх.

Глаза Каору, глядящие на меня из зеркала. Ледяные иглы в пятках, когда я разуваюсь в прихожей.

Страх, страх. Страааах…

— Нельзя относиться ко всем одинаково, — сказала я. Рагу остыло, оно бралось во рту склизкими комками, которые хотелось выплюнуть в салфетку. Вместо этого я выплевывала слова.

— Как — нельзя? — оскалилась Аска. — А как же треклятая беспристрастность?

— Беспристрастность нужна, чтобы оценить знания.

— А, ну да. Но при этом каждый должен чувствовать особое к себе отношение. Итого: беспристрастно оцениваем, индивидуально подходим, но при этом не забываем про материал. Тебе не кажется, что в таймлайн урока такие вещи вписываются только как в том анекдоте?

«Не кажется», — хотела ответить я. «В каком анекдоте?» — хотела спросить я.

И промолчала. Потому что у меня есть светотень, есть свободный микрокосм почти-Ангела, на моей стороне и умные дети, и свободная программа. Я могу почти все: творить, импровизировать, могу смотреть в окно. Класс все равно мой.

Я прикрыла глаза.

Денси Байвотер. Она была лучшей в команде по плаванию, ее любил мальчик из группы дошкольной подготовки, а родители держали ей место в маленькой страховой компании. Она выщипывала волоски на губе и держала под подушкой фото…