Замена
Шрифт:
«— Ты хотела бы найти своих маму и папу?
— Нет, мистер Монтегю.
— Возможно, ты еще подумаешь? Ведь социальная служба… Почему ты так на меня смотришь, Рей?
— Простите, мистер Монтегю, вам лучше уйти».
Еще щелчок:
«— Почему тебя никто не навещает? Эй, Рей! Я тебя спрашиваю!»
И еще один:
«— Ты ненавидишь своих родителей?
— Нет.
— Молодец. Мы просто убьем их, если получится. Но зачем их ненавидеть, если из-за них мы познакомились?»
Это все — мое, моя память: щелчки диафрагмы, щелчки картотеки. Это все, что я помню о них.
Икари-кун
Впрочем, я не очень старалась.
— Вы их совсем не помните?
— Нет.
Небо двигалось, набирало красок, оно уже звучало по-новому — совсем как настоящее небо. Мы молчали, но неназванное ощущение росло, и мне больше не хотелось тишины.
— Икари?
Он повернулся ко мне, лег на бок. «Как ребенок, маленький ребенок».
— Вы сейчас спросите что-то очень правильное, — сказал Синдзи с улыбкой.
— Правильное?
— Ну, да, — он пощипал кончик носа и сморщился. — Не берите в голову, простите: я вас перебил.
Я помолчала. Мир прикосновения ждал, ждал Синдзи. Я села в траве и потянула носом воздух, пробуя его на вкус. Степь, ветер, немного йода — как от близкого моря, только воды не видно было.
— Икари, вы знаете, где мы?
— Э, в раю, куда уходят все Ангелы?
Я оглянулась: он тоже сел, сильно сутулясь. Икари-кун оглядывался, словно попал сюда впервые — с любопытством и непониманием. Шутка получилась смазанной: он боялся.
— Это должен быть чей-то мир. Или ваш, или мой.
Синдзи зажмурился, ущипнул себя и снова открыл глаза, невесело рассмеялся:
— Не получилось. Ладно, значит, или вы у меня в гостях, или я?
— Да.
— А уточнить никак нельзя? Очень хочется подробностей, — сказал Икари-кун.
Я присмотрелась к нему: Синдзи прятал свое откровение за улыбками и шутками. Он по-прежнему шел по грани, он все так же не спешил на ту сторону.
— Можно.
— Как?
— Нужно постараться убить друг друга.
Синдзи сжал губы и сощурился:
— Спасибо, я уже пробовал вас убить. Вместо этого узнал, что мою мать сожгли ядерным взрывом. Вы так защищаетесь, да?
Я нахмурилась: он все видел, но ничего не понял.
«А что он мог понять?» — подумала я. Я ведь сама рассказала ему, как убиваю Ангелов: их же воспоминаниями, замешанными на моей отраве. В небе стало темно. Я сидела под беременным небом, стискивая колени, смотрела в глаза Икари-куну и знала, что ничего не смогу объяснить.
Просто слов не хватит. Всех слов мира.
— Знаете, здорово — так уметь, — зло сказал Синдзи. — Чтобы человек сам себя сожрал от одного твоего прикосновения. Это экономит ядерные бомбы. Вы всех так ненавидите?
Я? Ненавижу?
— Или только меня — вашу замену? Думаете, я напрашивался на ваше теплое место? На вашу гребаную очередь в могилу?! Да я бы хоть умер от рака — как тридцать процентов людей, а не… Не…
Он запнулся. Подбирая слова, а я чувствовала на щеках воду. Пошел мелкий дождь. Он был сразу повсюду — мелкая осенняя взвесь, —
— Теперь еще и дождь, — обиженно сказал он. — И сны эти о вас дурацкие.
Дождь, сны — и мне казалось, я знаю, в чьем микрокосме мы сейчас.
— Сны?
— Сны. Всегда вы, и всегда отвратительно. Больница, грязь, кровь, — он помотал головой, разбрызгивая крупные капли. — Боже, что за дерьмо у меня в голове!
«Каору, — подумала я. — Каору, я тебя ненавижу».
В небе что-то вздрогнуло, и я увидела гром.
— «Дерьмо в голове», — повторил Синдзи и рассмеялася, сжимая виски. — Не дерьмо — обычная опухоль, а я сам — обычный Ангел. Может, эти сны — они из вашей памяти, Рей? Может, это все было и в самом деле? Вас возили по полу, вытирая вашу же рвоту — было? Ноги раздвигали за таблетку — было? Вы вдвоем с каким-то говнюком мучали других больных — а это было?! Может…
Он задохнулся и опустил взгляд. В его груди зарастала сквозная рана — нет, просто дыра: без крови, без обломков костей. Меня колотило, но я смотрела, как затягивается эта дыра. Смотрела поверх ствола пистолета.
— Это… Это что? — спросил он.
Я едва слышала Синдзи сквозь дождь. Я едва слышала все за ударами своего сердца.
— Это значит, что я в вашем мире, — сказала я.
Свой голос я тоже едва слышала. «Я стреляла в него». Я словно бы видела, как между нами — образы его снов, подарков Нагисы Каору. Я видела бледное спокойное лицо — всегда спокойное, какой бы ад ни творился вокруг. Свое лицо.
Каору сводил с ума Синдзи, но достал меня. Капли дождя висели в воздухе, как подвешенные на лучах света, и вдруг стало ослепительно светло. День вернулся сразу весь, без перехода, без разбегающихся туч.
День вернулся. Капли — остались.
— Вы… Вы в меня выстрелили!
— Да.
— Если бы я… — Синдзи сглотнул. — Если бы мы наоборот?.. В вас? Внутри вас?
— Нас вернуло бы в реальность, — сказала я, глядя ему в глаза. — Вам было бы очень больно.
Я держалась за эту мысль — только она и была настоящей, только она и была надежной. Икари-кун не мог придти в себя, он смотрел, как я опускаю оружие, вел взглядом зрачок ствола, и я поторопилась развеять пистолет. Только тогда он выдохнул и сел — почти упал на землю.
— Я… Вы… — он потер грудь, поморщился. — Я наговорил лишнего, да?
«Немного. Совсем».
— Просто, знаете, Аянами, нас тогда сняли с уроков и повели в бомбоубежище — за два дня до того, как приехал отец. Сказали, большая авария, но все уже тогда шептались, понимаете? Ядерный гриб, понимаете? Я сидел в бомбоубежище, слушал, как Китаро и этот, как его? Кейма, что ли? Я слушал, как они сговариваются сбежать, а сам думал, а вы в это время все видели…
Он наконец поплыл — плакал по-настоящему. От жалости к себе, по матери, по непрожитым годам с нею и с отцом. Я все ждала, когда он обвинит меня в этом, когда вспомнит, на кого тратил время Икари Гендо, пока его сын собирал рюкзак и искал на карте интернат «для дебилов». Я смотрела на него сверху вниз, и снова шел дождь, он плакал со своим хозяином. Я ждала — непрошенная гостья в его жизни.