Замена
Шрифт:
За окном снова шел снег, и я ничего не могла с этим поделать, но я могла сходить к Майе.
— Простите, — сказала я и указала в потолок. — Майя у себя?
Наверное, я прервала Акаги: мне действительно было все равно.
— Да, — ответила доктор и опустила взгляд. Снова заныла желтая нота. — Скажи ей, что она должна мне за отчет по кодеину.
— Хорошо.
— «Хорошо». Следующий осмотр будет с гинекологией. Ты слишком безразличная для умирающей.
«Она делает больно не мне», — напомнила себе я
Не хочу, и мне не все равно.
— Еще чаю? — спросила Майя.
Я посмотрела на часы. Время вело себя непослушно: я будто бы привыкла к размеренному времени микрокосма, и теперь не понимала, как движутся стрелки здесь. До семи еще оставалось сорок минут. Чашку чая назад — полтора часа. Ощущение получалось неуютным.
— Нет, спасибо.
Экран ее компьютера был выключен, сам компьютер шумел, а Майя все время улыбалась. Мне казалось, что я вижу за ее спиной крылья, но она ни словом не обмолвилась о работе.
— Спасибо, что зашла, — сказала Майя. — Правда, здорово, что ты вот так запросто находишь время заскочить ко мне.
— В каком смысле?
Она перестала улыбаться, и я все поняла.
— Я хотела сказать, что ты с Синдзи, и ты тратишь время не на него… — начала оправдываться Ибуки, но осеклась и вздохнула.
— Я с Синдзи, — сказала я.
Я видела румянец, прикушенную губу и понимала, о чем речь, но я не хотела заканчивать наш чай на теме моего времени. Пускай и скомканной.
— И как он? — оживилась Майя. — Я в смысле — как человек?
Я молчала. Икари-кун не убежит. Он построил себя на обломках детства, и он сын своих родителей — матери, пытавшейся вырастить сверхчеловека, и отца, которому почти это удалось. И я ему дорога.
— А ты улыбаешься, — сказала Майя. — Все здорово?
Я кивнула, а она вдруг отвернулась, и стало ясно, что ничего не получится.
— Мне пора, Майя. Спасибо за чай.
Ибуки кивнула. Она терла нос, пытаясь спрятать от меня взгляд.
— Ой, знаешь, так смешно получилось, — со всхлипом сказала Ибуки, — днем приходила Мари и составила отчет…
Она говорит, чтобы говорить, думала я. Чтобы не видеть и не чувствовать своих слез, думает, что так все изменится. Время, которое пообещал мне директор, оборачивалось вот этим.
…- Она сравнила ощущение с сексуальным возбуждением, представляешь, ой, — Ибуки снова потянула носом. — И вот она это все выкладывает доктору, ты можешь себе представить?
«Это она о Мари», — поняла я.
— Что она сравнила с возбуждением?
— Ощущение от вашего открытого урока, — прыснула Ибуки и, уже не скрываясь, стерла слезу. — Вот дура, да?
Я невольно притронулась к щеке, на которой еще горел поцелуй Синдзи, вспомнила тот урок. Я снова пережила
Нет.
Все неправильно — и наши прикосновения, которые не приносят желания, и наша борьба, которая так повлияла на Мари. Я встала и поставила чашку ближе к стопке книг на столике.
— Я пойду. Спасибо, Майя.
— Это тебе спасибо.
— Мне?
Она кивнула, а потом все же разжала губы.
— Мне начало казаться, что я где-то ошиблась. Что я рвусь учить других, но при этом сама уже забыла… Многое.
«Ты боялась, что уже забыла, каково это — сочувствовать, — поняла я. — Ты почти привыкла к мысли, что можешь работать медсестрой в лицее, где учителя убивают детей». Я пошла к люку, включила тростью гидравлику.
Я умираю, а все вокруг прозревают.
Это начинало бесить. Я почти хотела встретиться с Аской — человеком, который не должен мне ни грамма откровений.
<Двоеточие между часами и минутами как программный оператор. Ты задумывалась когда-нибудь над этим? Не, вряд ли, ты же филолог. Ты вот-вот откроешь двери, и будет какая-то ерунда на столе, ты что-то скажешь, а на часах все будет идти бесконечная операция, и в какой-то ее отрезок тебя не станет.
Вот здесь-то и начинается загвоздка: для тебя эти часы всегда идут не так, как для других. Все смертны, но не каждому дано видеть это двоеточие как непреложность.
Ты хорошая модель, Аянами Рей. Хорошая и неправильная модель не совсем человека.
19:00. Ты опаздываешь. Приковыляй уже скорее, однокрылый Ангел с ошибочными функциями. Скорее.
Кажется, мне страшно.
22 окт>.
17: Настоящие дни
Когда я вошла, Аска положила на стол свой телефон, касанием погасила экран.
— Три минуты семнадцать секунд — вот твое опоздание.
Я посмотрела на стол: пакеты и коробки из «Лавки», и только рагу Ленгли выложила на мои тарелки. Кажется, она его разогрела.
— Привет, — сказала я, разулась и пошла в ванную.
— Руки помыть — это правильно, — догнал меня ее голос.
Аска оперлась на дверной косяк, сложила на груди руки. Она улыбалась.
— У вас тут все забавно. Сегодня собирала сплетни о себе — так, для развлечения. Может, тебе покажется интересным, но семантически во всем лицее только три ядра продуцирования такой информации…
Полотенце кололо руки: я его пересушила, когда гладила. Одуряюще пахло мыло: наверное, из лопнувшего флакона все-таки затекло за раковину. Я смотрела в зеркало на отражение говорливой Ленгли, вытирала руки и думала о том, что, наверное, я должна переживать. Не убрано, нет еды, нет напитков.