Замена
Шрифт:
— Аянами, простите… Я хотел спросить…
«Сейчас».
— Что вы увидели обо мне?
Икари удивленно моргнул, а потом сутуло осел в кресле. На его плечи и лицо сразу легло лет пять, не меньше, а у губ слева пошла морщина: «Неправильный прикус», — поняла я, прозревая.
— Меняемся, Аянами?
— Да.
Очень хотелось добавить: «Я спросила первая», но он и сам все понял. Понял — и улыбнулся виновато.
— Я видел свет. Он лился откуда-то из-за спины. Из-за вашей спины, я так понимаю. Вы смотрели в лицо умирающему, и он плакал.
—
— Н-нет, — Икари покусал губу и посмотрел на меня исподлобья. — «Мой ангел».
Кажется, я все-таки вздрогнула.
— «Мой ангел»?
— Да. Так он сказал. Простите, Аянами, я… Это был кто-то близкий вам?
Я молчала — даже не знала, что и сказать. К счастью, это было нормальным, а вот Икари говорил. Он не мог не говорить.
— И еще раз: простите. Я бесчувственный идиот…
«Нет, — подумала я. — Бесчувственный идиот — это я».
— Ничего. Я видела раздевалку.
Мне очень хотелось сделать ему больно. Я искала ту единственную интерпретацию своего короткого видения, которая смогла бы утолить резь в глазах. Помогла бы удержаться.
— Это был разговор о любви. В вас влюбилась девушка.
Я видела, как расширились его глаза: он боялся этого воспоминания, и звенья начали сходиться со звоном стеклянных нитей. Такой маленький колючий Ангел, которому было тесно во мне.
— Она вас возбуждала, но вы ее ненавидели. За ее интеллект. За ограниченность. Вас взбесила эта новость…
— Погодите, вы…
Я, Икари-кун. Я.
— Вас больше беспокоила застрявшая в штанине обувь, чем ее чувства.
Он вцепился в подлокотники кресла и отвел взгляд. Я считала свой пульс и удивлялась: мне понравилось причинять ему боль. Очень понравилось. «А ему — нет. Он не хотел делать тебе больно».
— Вы прощались с кем-то близким, а я себя ненавидел. Какой-то идиотский обмен. Я увидел вашу боль, а вы — мое ничтожество столетней давности. Вот где справедливость, а?
Он с горькой ухмылкой изучал свою ладонь, и это было уже слишком.
— Я приходила к нему целоваться. Он считал меня чем-то вроде галлюцинации.
Икари-кун смотрел на меня, не понимая. Ему очень хотелось уточнить, но какая-то часть его понимала — не надо, и этой его часть я готова была поклониться в ноги.
— Вы видели мое ничтожество, Икари.
Что-то отпускало меня.
Я сейчас ощущала на себе смысл расхожей фразы: «чувствовать себя дерьмом». Да, я ненавидела себя за признание, Икари-куна — просто за то, что он вошел в меня, не сняв обуви, не спросив. Да, я хотела еще раз вымыться. Все — да, но мне становилось легче, меня отпускали глаза умирающего, вызубренная наизусть медицинская карта и жаркий день, когда я слышала шум и суету в соседней палате и до боли закусила указательный палец, чтобы не слышать, не видеть. Не быть там. Даже сквозь стену я видела, как он уходил. Я просто не умела контролировать другое зрение — увы, не умела.
И вот сегодня это покидало меня.
Я провела пальцем под глазами. Веки были сухими. Наверное, нужно было сказать:
— Э, Аянами? — прошептал Икари-кун. — А мы-то с вами Ангела убили…
Я кивнула: он и так все понял.
— Нужно обязательно спросить у Акаги, почему мы все увидели по-разному.
Я снова кивнула. Икари-кун все понял лучше меня, и он улыбался — вымученно, но искренне. И, если не лгало зеркало, я примерно так же улыбалась в ответ.
11: Еще один дождь
Ошибка. Еще одна — в окончании глагола. Карин писала небрежно, я словно видела, как тревога водит ее рукой. Эссе отражало ее ум, орфография — ее волнение. Выпускница думала о чем угодно, только не о праве человека на самовыражение, только не о постмодернистской литературе.
«Карин Яничек. Идти на контакт бессмысленно. Просто наблюдать — опасно. К сожалению».
Я протянула руку к клавиатуре.
Сеть. Психолого-педагогический отдел, документы, «введите пароль». Онлайн-форму 0-18 я нашла не сразу: базу данных в который раз перетасовали, появились какие-то новые документы. Значит, скоро педсовет. Скоро скрип по поводу теперь уже трех еженедельных отчетов.
Данные на Карин были полными и разносторонними, самые разные учителя обращали внимание на ее тревожность, замкнутость, склонность к подавленным переживаниям. Я листала отчеты, помеченные в специальных полях ремарками психологов, и эта пьеса на десяток действующих лиц становилась все более драматичной.
Экран шел ритимичной рябью вспышек: я вертела баночку с таблетками. Мерцающий шорох помогал сосредоточиться — как пульс, как старые часы. Я не знала, что еще добавить к портрету девушки, которая была воплощением лицея — того, который лишь косвенно связан с Ангелами.
Гениальна, прилежна. Смертельно и навсегда напугана.
Драма на экране становилась чистым экспрессионизмом, общение психологов и педагогов все больше походило на чат. На отрывистые реплики в реанимационном покое.
Я закрыла форму, не добавив туда ничего.
Очень хотелось написать что-то неслужебное, что-то о скором выпуске. О том, что нужно только пережить надвигающуюся зиму. Я прикрыла глаза: эмоции боя — на излете, тысячекратно ослабленные — будоражили меня. Я искала метафоры, находила их и снова искала. Мой мир дрожал под ударами символов. Мой мир соскальзывал туда, в ядовитый сад смыслов, в грязь рождения Ангела.
Я чувствовала себя там как дома. Это было отвратительно. Это было волшебно. Мне хотелось чего-то, чего я не могла представить, чего-то большего, чем я могла уместить в свое крохотное «я». Потому что Ангел — это было так недавно.
Нужно всего лишь выспаться: сон перемелет впечатления — ему не впервой. Я проснусь от боли, проснусь, чтобы сменить промокшее от пота белье, проснусь, понимая, что забыла очень важное, невозможно важное.
Но я проснусь. И я — это буду только я.
Пока что мне остаются эссе и тошные потуги памяти отделить свое от чужого.