Залпы с берега

Мельников Пётр Егорович

Наш разговор прервал заливистый звон колокола - сигнал тревоги.

Когда я вбежал в помещение командного пункта, за пультом, на месте управляющего огнем, как и положено, сидел рослый, худощавый Пономарев и, чуть наклонившись вперед, принимал целеуказание. За столом старшина Ляшенко быстро записывал каждое его слово. Тихо, чтобы не помешать им, я притворил за собой бронированную дверь.

Узкое лицо Пономарева приняло выражение всепоглощающей сосредоточенности, светлые волосы слегка растрепались. Он ничего не видел, кроме пульта и планшета, ничего не слышал, кроме голоса командира форта в телефонной трубке, своих собственных команд и ответов из башен. "Наверное, и я так выгляжу со стороны,

когда управляю огнем", - мелькнула мысль.

Наблюдая за Пономаревым, я быстро сообразил, что на этот раз нашей целью будет батарея врага, открывшая4 огонь по Ленинграду. Три целлулоидных линейки, скрестившиеся на планшете перед Пономаревым, соответствовали направлениям на вспышку, полученным с трех наблюдательных постов. В точке их пересечения и находилась неприятельская батарея. Цель для нас была не новой. Данные о ней перепроверялись всеми видами разведки: визуальной, оптической, звукометрической (была у нас и такая) и аэрофотографической (велась она централизованно, под руководством флотского командования). Все данные совпадали. Сведения о калибре орудий, наносивших удары по Ленинграду, давно уточнила наша команда осколочников. Такие команды с недавних пор были созданы при каждой батарее. Их роль в общей системе артиллерийской разведки форта была немаловажной. Сводилась она к следующему. После каждой неприятельской стрельбы в сторону пятачка (а обстрелы эти, особенно по нашим "глазам" - постам набл:юдения? проводились часто) осколочники отыскивали воронки от разрывов, собирали осколки снарядов и тщательно изучали их. Это позволяло довольно точно судить о калибре стрелявшего орудия. Бывало, попадались и неразорвавшиеся снаряды. Тут уж не приходилось гадать, что за батарея их выпустила.

Словом, цель, по которой Пономарев собирался открыть огонь, была всесторонне изученной, плановой, занесенной в таблицу. Для того чтобы дать на орудия прицел и азимут, не требовалось сложных расчетов. Через каждые два часа на батареи поступал метеобюллетень, содержавший сведения о силе и направлении ветра в верхних слоях атмосферы, которые предстояло пронизать снарядам на их пути к цели. Час назад я сам принял бюллетень и, рассчитав поправки на различные дальности и направления, внес их в специальный журнал. Алексей Осипович не забыл ввести нужные поправки в исходные данные.

"Залп!" - произнес он в микрофон. Содрогнулся бетон, гулко отозвавшись на орудийный гром. Через плечо Пономарева я глянул на секундомер, включенный им с момента получения целеуказания. Длинная тонкая стрелка, уже обежав один раз полный круг, прыгнула с цифры "3" на цифру "4". Значит, огонь был открыт за 63 секунды. Это здорово! Мы приближались к заветному рубежу - одной минуте. Достигнув его, мы могли претендовать на звание снайперской батареи.

Секундомер отщелкивал время, которое требовалось снарядам, чтобы преодолеть десятки километров, отделявшие их от цели. Вот и момент их падения. Секунда, другая - и с постов наблюдения поступают доклады об отклонении.

– Больше один, влево пять, - не мешкая вводит корректуры Пономарев. Первая и вторая башни - залп!

И, отвечая его команде, вздрагивает бетонный блок. На этот раз снаряды упали точно. Один за другим, на предельной скорострельности гремят общебатарейные залпы, пока их не обрывает короткая команда: "Дробь!", боезапас, отпущенный на стрельбу, израсходован.

Прошло немного времени, и нам сообщили: неприятельская батарея замолчала после второго залпа в сторону Ленинграда. Это, конечно, не означает, что мы ее уничтожили. Такое случается не часто. Вероятность полного уничтожения орудий слишком мала - это, скорее, случайность. И через какое-то время, после ремонта и восполнения потерь, батарея вновь оживет. Но свою задачу -

сорвать или ослабить огневой налет на Ленинград - мы выполнили. И я с радостью поздравил Пономарева с успешной стрельбой.

Как всегда, после стрельбы мы провели ее разбор. Я - с комсоставом, командиры башен и других подразделений - с краснофлотцами и младшими командирами.

[148 [Задача разборов состояла в том, чтобы определить, насколько согласованно и четко действовал весь сложнейший организм батареи, где встречались заедания или за счет чего выявлялись резервы для более быстрой и точной работы. Именно разбор помогал нащупывать наиболее слабые звенья и затем укреплять их от стрельбы к стрельбе.

На этот раз мы много говорили о связистах. Они неплохо обеспечили ведение огня. Но могли бы и лучше - ведь нынче неприятель не противодействовал, не обстреливал наши наблюдательные посты, да и дело происходило днем, в самых благоприятных условиях.

А бывало, сколько мук принимали мы из-за нарушения проводной связи от вражеского огня! Как назло, провода рвались особенно часто ночью. И тогда кто-нибудь из телефонистов - сержант Самойлов, краснофлотцы Боголюбов или Кирьянов - брал сумку с инструментом, длинный тонкий шест с рожками на конце и направлялся в лес, на поиск обрыва. В темноте маленькие рожки часто соскальзывали с провода, и тогда, проклиная все на свете, связист кружился на одном месте, стараясь вслепую отыскать тонкую нить. Ноги соскальзывали с тропки или с деревянного настила, проложенного сквозь болото, и по колено проваливались в густую холодную жижу. Валежник цеплялся за одежду, мокрые ветви больно хлестали по лицу. Дробно стучал дождь, деревья выли от ветра. Случалось, мокрый, ослабевший боец падал руками в грязь, теряя сумку. И тогда на голову Гитлера сыпались отборные матросские проклятия.

Когда разрыв бывал обнаружен, требовалось найти и второй конец провода. Находился второй - терялся первый. Чтобы избежать этого, телефонисту приходилось зажимать один конец в зубах...

При нарушении линейной связи переходили на дублирующее средство - радио. Тут-то и случались задержки. Да и радиосвязь не была столь надежной, как проводная. Словом, над совершенствованием связи нам предстояло еще поработать. Здесь крылась одна из возможностей сэкономить несколько секунд при подготовке к открытию огня, добиться более гибкого управления стрельбой.

Сегодня связисты заслужили хорошую оценку. Однако пришлось им указать, что впредь они должны действовать еще собраннее и пунктуальнее.

Борьба за то, чтобы батарея получила право называться снайперской, продолжалась.

Провожаем в бой корабли

Майским, по-балтийски светлым вечером меня разыскал рассыльный и передал приказание явиться на командный пункт командира дивизиона. Вскоре там собрались все командиры батарей.

– Товарищи,- сказал полковник Румянцев, когда мы все расселись и достали блокноты.
– В ближайшее время нам предстоит участвовать в операциях по обеспечению прорыва подводных лодок из Финского залива в Балтику, где они будут действовать на морских коммуникациях немцев.

Владимир Тимофеевич сделал паузу, давая нам возможность оценить значение его слов. Нас охватило радостное возбуждение. Ведь речь шла не просто об обычной очередной задаче. Балтийский флот, запертый в восточном углу залива и уже сброшенный противником со счетов, как сила, способная к морской войне, переходил к активным боевым действиям! Значит, флот, неотрывной частью которого мы всегда себя считали, сохранил, несмотря на потери, достаточный запас боевой мощи. Значит, военное положение страны в целом было достаточно твердым, если на повестку дня могли выдвигаться такие вопросы. Словом, сообщение командира форта содержало достаточно причин для оптимизма. А он продолжал: