Залпы с берега

Мельников Пётр Егорович

Артиллеристы 14-й только в последние дни обороны подавили несколько неприятельских батарей на Северной стороне, уничтожили шлюпочный десант, пытавшийся переправиться через бухту на южный берег, громили пехоту в районе Учкуевских пляжей. Враг выпускал по батарее 400 - 500 снарядов в день, на нее производили налеты одновременно до 40 самолетов. Бойцы несли большие потери ведь батарея не имела такой надежной броневой и бетонной защиты, как башенные установки. Но огня она не прекращала. За 270 боевых стрельб она выпустила по артиллерии, танкам и пехоте противника более пяти тысяч снарядов.

Утром 1 июля орудия дали последние залпы. Снаряды кончились. После этого батарейцы подорвали пушки. Командир и комиссар с краснофлотцами оставались

на огневой позиции до конца, отражая гранатами и винтовками вражеские атаки. В самый критический момент командир пытался вызвать на себя огонь 35-й батареи. Но огня не последовало: на 35-й тоже кончились боеприпасы.

Командир батареи Г. Халиф и комиссар Г. Коломейцев с группой бойцов геройски погибли в рукопашной схватке...

Когда докладчик закончил свой рассказ, в зале несколько секунд стояла мертвая тишина, а потом грянули дружные аплодисменты. Так необычно реагировали слушатели на выступление майора, сделанное в порядке командирской подготовки. Сам коллективный подвиг черноморцев, необычайный взлет человеческого духа отодвинул на второй план военно-техническую сторону дела - организацию, тактику, способы боевого применения оружия. Мы аплодировали севастопольцам, чей героизм вновь предстал перед нами в полный рост, и их представителю. Воспитательная роль занятия оказалась сильнее его учебной цели. И об этом никто не жалел.

И еще один отзвук падения Севастополя ощутили мы здесь, под Ленинградом. Немцы начали переводить сюда тяжелую осадную артиллерию. Под Гатчиной появились 240-миллиметровые пушки на железнодорожных транспортерах, которые обладали дальностью стрельбы свыше 40 километров. Переехала к нам и знаменитая "Дора", тоже перемещавшаяся по железнодорожному полотну. Лафет этой громадины был с трехэтажный дом, а длина ствола составляла 30 метров. Снаряд же, как уже упоминалось, весил 6 тонн. Но дебют "Доры" под Ленинградом не состоялся. Пока это чудовище монтировали после

[164 [дальней перевозки, наши разведчики сумели обнаружить опасную цель и точно определить ее координаты. Последовал меткий артиллерийский удар, после которого собрать "Дору" и заставить ее стрелять противник не смог.

...А из дому в ту пору шли грустные вести. Жена писала, что отец ее, оставшийся в оккупированном Севастополе, расстрелян фашистами. Мать сообщала, что под, Смоленском был сбит бомбардировщик, на котором летал мой брат Александр. Саша погиб. От среднего брата, Гани, не было писем. А младший брат, Василий, тяжело ранен и находится в госпитале. "Ты, сынок, теперь единственный, - писала она,- кто сможет отомстить за нас иродам. Бей их нещадно и береги себя..."

"Мины выбросить и забыть!.."

С середины лета жизнь на форту стала лучше. И не только потому, что в тепле легче было переносить голод, который так и не могла до конца победить ладожская Дорога жизни. Мы начали получать урожаи с огородов. Забота о них легла на девушек из хозяйственного взвода. Рачительными и умелыми овощеводами стали младший сержант Саша Тимофеева, краснофлотцы Валя Чипуштанова, Саша Сорокина, Надя Коняшкина, Валя Перфильева и Маша Булаева. Эти комсомолки серьезно осваивали новое для себя дело: достали, какую можно было, литературу по огородничеству, советовались с немногочисленными окрестными крестьянами, с бойцами, имевшими агрономическое образование ( были на форту и такие). Результаты их труда не замедлили сказаться на нашем рационе.

Еще раньше был организован сбор щавеля. А там пошли ягоды и грибы, для сбора которых были созданы специальные бригады. К столу стала появляться и свежая рыба, добытая нашими добровольными рыболовными командами. Легче стало разнообразить меню нашим изобретательным поварам - Моте Репкиной, Тане Беляевой и Доре Санчуровой, трудившимся под руководством кока-инструктора сержанта А. Я. Припачкина.

Словом, жизнь наступила более сытая, и это подняло настроение, прибавило людям бодрости.

Теперь наш бережливый хозяйственник капитан Д. Е. Москаленко не бросал жалобных взглядов на командира форта, когда видел у него в салоне какого-нибудь нежданного гостя. Дело в том, что, как и на кораблях, на форту свято соблюдался традиционный закон флотского гостеприимства. Если гость случался во время обеда или ужина, не пригласить его к столу было немыслимо. И столь же немыслимым казался вопрос к нему насчет продовольственного аттестата. Выкраивать же на комсоставском камбузе порцию для гостя, а часто и не для одного, так, чтобы это не очень отражалось на блокадной норме красногорских командиров, было необычайно трудно.

Теперь эта проблема отпала, хотя число посетителей не уменьшилось. Например, у нас в дивизионе по прямой служебной необходимости постоянно появлялись представители командования Ижорского сектора и Приморской оперативной группы. На пятачок часто прибывали инспектирующие, проверяющие или знакомящиеся с положением дел командиры из Кронштадтской крепости, штаба флота и штаба фронта. Нередко это были люди в больших чинах. И если до этого им не случалось повидать береговую башенную батарею, они не могли не удовлетворить своего любопытства, не побывав на форту. Ведь о Красной Горке были наслышаны в разных родах войск. О ее технике, о боевых возможностях ее главного калибра порой ходили легенды.

Гостя обычно прежде всего вели на нашу флагманскую батарею. После осмотра башен ему предлагали ознакомиться с "начинкой" блока и в заключение приглашали на КП командира дивизиона. И часто на человека, даже хорошо знакомого с полевой артиллерией, действительность производила большее впечатление, чем любая из слышанных им легенд. Впечатляли сами орудия и башни, где к снарядам и зарядам не прикасалась человеческая рука, и глубина погребов, и толщина бетонных перекрытий, и, конечно же, центральный пост с его совершенной системой управления огнем. Окончательно добивал командный пункт комдива. Здесь поражала точность и обстоятельность обстановку нанесенной на картах и планшетах и дававшей наглядное представление о пространственном диапазоне, в котором вела боевые действия наша крепость. При чем все это в сочетании с первоклассным комфортом.

Когда Владимир Тимофеевич Румянцев хотел произвести на гостя особое впечатление, он приглашал его в салон, а тем временем на флагманской батарее будто невзначай начиналось учение. И здесь, сидя в пухлом кожаном кресле за чашкой морковного чая и ведя деловую беседу, можно было незримо следить за ходом "немой" стрельбы: динамики громкоговорящей связи четко доносили боевые команды, доклады и даже клацание орудийной стали. К этим невинным спектаклям Владимир Тимофеевич прибегал, если от гостя можно было добиться важного для нужд форта решения: например, о выделении сверхлимитных радиоламп или о том, чтобы не забирали от нас нужного человека. Тут его поддерживала сама обстановка, как бы говоря: "Смотрите, какая у нас сложная и совершенная техника! Для того чтобы она действовала на всю мощь, нельзя скупиться ни на снабжение, ни на людей".

Одним словом, на "экскурсантов" форт производил неотразимое впечатление. Те же, кто приходил на Красную Горку действительно по делу, не ахали и не умилялись: они либо знали башенную артиллерию, либо достаточно полно представляли себе ее устройство.

В конце августа на Красной Горке побывал командующий ленинградским фронтом Леонид Александрович Говоров. Ознакомился он и с нашей батареей. Побывал в первой башне и на командном пункте. Человек высокой и разносторонней артиллерийской культуры, он с ходу схватывал особенности нашей техники, тонко подмечал еще не использованные в нашей боевой работе возможности. Прибыл-то он к нам для проверки, а не для расширения собственного кругозора. И его советы и указания отличались предметным, деловым характером, пониманием специфики боевого применения береговой артиллерии.