Заложник

Смоленский Александр

Все, кто сидел за столом, нескрываемо удивились осведомленности Уралова и как-то внутренне подтянулись.

Борис Николаевич тяжело поднялся и направился к столику с напитками, заслонив его всем телом.

– Папа! – встрепенулась дочь.

– Да не волнуйся. Хотя пропустить бокальчик не мешало бы. Тоска… – Он вернулся к столу с фужером минеральной воды.

Услышав звон стекла в зале, туда мгновенно впорхнул дворецкий и бросился помогать Уралову. Но увидев, что тот уже управился, стал ловить взгляды других гостей.

– Мне тоже водички, – попросил Дедов, но увидев, что дворецкий его не понял, выразительно показал на бокал в руках у Уралова, а затем на себя.

Огнев

попросил пива. Бурнусов, кажется, – чаю. Словом, работа дворецкому нашлась.

Микрофон, словно клещ, присосавшийся к воротнику его фрака, ожил.

– И вообще, товарищи, не о том мы говорим, – снова заговорил Уралов.

Лично ему с самого начала была крайне неприятна вся нынешняя затея. И прежде всего потому, что чем дальше уходил в прошлое его официальный отказ от власти, тем больше в минуты неизбежных раздумий он корил себя за тот ошибочный шаг. «Возможно, ошибочный», – непременно поправлял он сам себя в такие минуты.

– Тогда внесите ясность, – то ли потребовал, то ли попросил Бурнусов, которому даже после ураловской тирады все было как с гуся вода.

– Пусть молодые вносят ясность. А я послушаю, – отмахнулся Борис Николаевич.

– Тогда попробую я, – взял слово Огнев, чье лицо постепенно багровело все заметнее и заметнее.

«У мужика опять подскочило давление», – подумал Духон. Он не понаслышке знал, что это такое, и поэтому мог искренне посочувствовать.

– Мы все, здесь присутствующие, шесть лет назад подписали меморандум, полагая, что он даст России стабильность на многие годы вперед. Подписал его и действующий Президент… – Огнев сделал значительную паузу. Стало настолько тихо, что можно было услышать, как булькает вода в горле Уралова, который медленными глотками продолжал пить минералку. – Возможно, некоторые из гарантов до сих пор были не в курсе этого. Так что, господин Бурнусов, дышите глубже. Может, еще кое у кого поднимется настроение?

– Вот тебе и дела! – чуть ли не в один голос воскликнули сидевший в противоположном углу стола Корнюшенко и Хохлов.

Дедов молча переглянулся с Бурнусовым. Затем, уже иным взглядом, посмотрел на Духона. Александр прочитал в нем нескрываемый укор. Сам он внимательно следил за Таней, ожидая, скажет ли она сейчас про «подводную» часть меморандума. Однако та была явно занята изучением лиц присутствующих.

– Позвольте продолжить, – вновь прозвучал голос Огнева. – Должен сказать, что Президент умеет держать слово. В этом я глубоко убежден. Так, собственно, и было в первое время. Но потом пошло-поехало. Что поделаешь, королей играет свита… Это к вам не относится, Борис Николаевич.

Огнев сделал уважительный поклон в сторону Уралова.

– Чего уж?! – похоже, хихикнул тот. – Знаю я вас, ребятки… – А про себя подумал: «Вы, ребятки, не меняетесь. Продолжайте думать, что я был в ваших руках марионеткой…»

– В итоге вы хотите сказать, что Президент перестал играть отведенную ему шесть лет назад роль? – спросил Корнюшенко.

– Я бы не назвал президентский пост ролью. Хотя в известном смысле это тоже – роль, – философски заметил Огнев. – Просто Президент перестал выполнять определенные договоренности. Например, по персоналиям, которые, предполагалось, останутся работать с ним как некие гаранты переходного периода. Все, надеюсь, понимают, о ком я говорю. В частности, о бывшем премьере и присутствующем за нашим столом бывшем главе Администрации, господине Дорошине, равно как и о господине Суворове, которого, грубо говоря, тоже «схарчило» ближайшее президентское окружение.

– Что означает ваш термин «переходный период»? – вновь проснулся Бурнусов. В его голосе слышалась подчеркнутая

подозрительность.

– А то и означает – переходный период, он и есть переходный. Или вы, господа, не считаете, что после сверхбурных девяностых годов не нужен был некий умиротворительный период?

Огнев вновь решил апеллировать к Уралову.

– Именно так. Я поручил преемнику отпущенные ему восемь лет нежно держать страну. Без потрясений и конфронтации. В русле, определенном меморандумом! В соответствии с договоренностями, па-ни-ма-ешь. Куда там?! Была Чечня, теперь – и Дагестан, Ингушетия, Осетия… Трагедия за трагедией. А по телевизору одни хохмочки – зеркала кривые и прямые… На кухнях опять судачат, что со страной будет… И до меня такие разговоры доходят… Будет менять Конституцию – не будет. Но позвольте, это что же, в противовес нашим договоренностям?! Как понимать?! Переделить собственность не успели? – Уралов не на шутку завелся.

Сидящая рядом с ним Таня попыталась его успокоить, но это ей не удалось.

– Я разве не понимаю, что не в преемнике дело. Заигрались его советчики, помощнички… Огнев прав.

– Папа, успокойся, – уже не сдерживая себя, попыталась остановить его дочь.

Борис Николаевич тяжело повернулся в кресле и замолчал. Было непонятно – то ли у него пропал запал, то ли он болезненно осознал собственную беспомощность перед реальностью. На самом деле он вдруг отчетливо вспомнил, как к нему впервые пригласили преемника. Кажется, рядом были Таня, ее муженек, Эленский. Впрочем, это не так важно, кто был тогда рядом. Важно, что преемник ему искренне понравился. Глаз в сторону не отводил, как некоторые. И обо всем говорил просто и недвусмысленно четко. Дескать, не подведу, Борис Николаевич, если уж вы так решили. И если действительно другой кандидатуры нет.

– Ты как считаешь, дочка? – Уралов обратился тогда к Тане. – Состоится ли новый Президент?

Та явно не ожидала такого прямого вопроса и даже растерялась. Тогда ни в ее голове, ни у ее близких мужчин еще не сформировалась та самая «подводная» часть меморандума. Она как-то по-новому взглянула на будущего кандидата в Президенты. Словно вопрос отца добавил ей персональной ответственности за то, что произойдет опосля.

– Вы какой-то уж очень правильный, – вдруг выпалила она, обратившись непосредственно к преемнику. – Хоть бы часы стали носить на правой руке. Какое-никакое, а различие… – И уже повернувшись к отцу, твердо сказала: – Я лично верю, папа. Но не мне решать.

Из скоротечных и сумбурных воспоминаний Уралова вывел прозвучавший, как барабанная дробь в раю, звонок мобильного телефона.

Все дружно стали переглядываться: мол, кто мог позволить себе забыть «вырубить» аппарат?

Духон тоже стал осматриваться: пока не понял, что телефон звонит в его собственном кармане.

– Прошу прощения. – Он вытащил телефон и отошел подальше от стола.

– Пожалуйста, если можно, недолго, – попросил его вдогонку Дорошин.

Но просьба оказалась явно напрасной, так как Духон уже через несколько минут вернулся к столу.

– У меня для вас новость, господа. Только не знаю, хорошая или плохая, – сообщил он, хитрым взглядом посматривая на гостей.

– Что там у вас, товарищ банкир? – поинтересовался Борис Николаевич. Он явно был недоволен, что прервали, как ему казалось, важные воспоминания.

– Бывший банкир, – ничуть не смутившись, поправил Александр Уралова. – Ныне пенсионер. – А новость следующая. Звонил небезызвестный всем нам Борис Платонович Эленский. Он оказался тут неподалеку. И я пригласил его к нам. Как-никак, один из идеологов меморандума, судьбу которого мы собрались здесь обсудить.