Заговор
Шрифт:
Вотапек повернулся к ней, удивленно выгнув бровь:
— Простите?
— Ваше первое предупреждение, — напомнила она. — В проулке. Надеюсь, те двое уже поправились.
Он все еще недоуменно смотрел на нее:
— Мисс Картер, я удивлен.
Сара взглянула на него: у Вотапека был вид человека, действительно сбитого с толку.
— И полагаю, вы в таком же неведении относительно того, что случилось во Флоренции?
Выражение лица у него не изменилось.
— Флоренция?.. И что это должно означать?
Сара снова выдержала паузу.
— Вы в самом деле понятия не имеете, о чем я
Вотапек несколько раз моргнул.
— Ни малейшего. — И поднес стакан к губам.
Сара следила за его движениями: по-прежнему скованные, но не более, чем раньше. Она давным-давно научилась замечать малейшие признаки обмана: едва уловимый сдвиг в движении глаз, в подборе слов, даже в наклоне тела. Но в Вотапеке не заметен ни один из разоблачительных знаков. Выходит, он и правда ничего не знал о двух ее стычках с Эйзенрейхом.
— Мне трудно в это поверить, — произнесла она, неожиданно куда более осторожно.
— Во что вы верите, меня не касается. Равно как и ваша личная жизнь.
— Значит, вы привезли меня сюда…
— Я уже сказал, зачем вас сюда доставил, — вновь перебил он. Взгляд, устремленный на нее, стал еще пристальнее, в голосе зазвучало нетерпение: — Меня интересует мисс Крох. Я опять спрошу: как вы ее разыскали?
Сара пыталась постичь смысл сказанного в последние три минуты. Флоренция, Пескаторе, Нью-Йорк… Все это ему ни о чем не говорит? Может, он…
Из петли долой.Фраза всплыла в сознании: посыл подсознательных девяноста семи в помощь для наведения порядка в вопросах, застревающих в мозгу. Из петли долой.В какой-то прошлой жизни вот так же говорила она себе, чтобы устраниться, сохранить свободу духа, отрешенного от всяческих структур и систем. Амман.Агент в безопасности, только когда обособлен. Для Вотапека, впрочем, это лишено смысла. Он — важная деталь в структуре Эйзенрейха. Вычленение из нее только собьет его с цели, отсутствие связи только превратит в объект нападения. Как же получилось, что он остался в неведении о дикой свалке, какой сделалась прошедшая неделя ее жизни? Как?
Человек в темном углу шевельнулся, Сара уловила движение: расправил плечи. У него сильный торс, мощная шея, хотя голова, похоже, маловата для такой крупной фигуры. До странности невозмутимый, он стоял в сторонке, не обращая внимания на игру в кошки-мышки, которая велась у него на глазах. Идеальный послушник, подумала она. Идеальное орудие.
Сара снова перевела взгляд на хозяина, тянувшегося губами к стакану. И тут инстинкт и факт, объединившись, дали ей ошеломляющий ответ: Вотапек ничем не отличается от человека в темном углу. В этот миг Сара разглядела мир Эйзенрейха, каким он был, каким ему надлежало быть: задуманным так, что каждый человек обособлен и тем защищен. Тиг, Седжвик и Вотапек. Каждый из них сам по себе, каждый из них в неведении. Вотапек не знал про Нью-Йорк или Флоренцию, потому что ему не положено знать. Этим заправлял кто-то другой.
Вот она, слабина, какой можно воспользоваться.
— Тут вам придется быть немного точнее, — произнесла она куда более беззаботно, чем минуту назад.
Ферик приканчивал уже третий пакетик крендельков, на
— Остальное немного сложнее, — сказал Ксандр, отправляя в рот кусочек сыра.
— Значит, упрощайте. — Ферик послюнил пальцы и собрал крошки со столика. — Любой способен усложнить что угодно, доктор. Признак истинного гения в том, чтобы представлять сложное простым. — Он сделал глоток.
— Не исключаю. Только я никакой…
— Признак гения, — прибавил Ферик, — а не гений как таковой.
Ксандр улыбнулся. Через шесть минут он, очень постаравшись, обобщил:
— Теория умная. Монах не занимается шайкой политических заговорщиков, он говорит о массовой манипуляции тремя определяющими сферами внутри государства: политической, экономической и общественной. Учитывая, насколько верно понимает он структуру государства, все выходит далеко за рамки обычного обмана.
— Сферами? Не улавливаю.
— Монах по-новому осмысливает то, как складываются государства, — пояснил Ксандр. — В шестнадцатом веке государство рассматривалось с точки зрения его политической роли. Эйзенрейх расширяет это представление и включает в него на равных основаниях две другие сферы. Эта идея на самом деле не получала развития еще три сотни лет. Но даже тогда, то есть в наше время, идея управления сферами большинству людей недоступна. Открытие Эйзенрейха в том, что он осознает: чтобы управлять государством, его руководству следует управлять каждой из сфер обособленно. Один человек на одну сферу. И к понятию «обособленно» монах относится очень серьезно. Управителей, по сути, не заботит происходящее в других сферах. Теоретически они пребывают в блаженном неведении друг о друге.
— Но это только вызовет путаницу, — заметил Ферик.
— Вот оно-то и делает теорию такой умной, — улыбнулся Ксандр.
Новый Орлеан. 4 марта, 11.35
Отталкиваясь от подводного пилястра, юный боец Эйзенрейха (снаряжение аквалангиста пришло на смену комбинезону, в котором он чуть больше недели назад щеголял в аэропорту Даллеса) проплыл к дальней оконечности пирса и приладил взрывчатку к плоской балке. Так же как и к тридцати восьми другим упаковкам, размещенным по всему подбрюшью промышленного причала, он приладил сбоку маленький черный коробок: загорелся зеленый огонек, потом желтый. Секунду спустя детонатор у него на поясе замигал красным. Контакт обеспечен, частота установлена. Он посмотрел на показатель запаса воздуха: шестнадцать минут. Полно времени, чтобы установить оставшиеся четыре устройства и настроить их частоты. Пловец развернулся и нырнул в глубину, взяв курс на следующий пирс.
Он не принял в расчет неожиданный вал прибоя, волна, поднятая судном, прошедшим где-то поверху, швырнула его на щербатую кромку пирса. Первым пострадал баллон с воздухом: тут же в воде эхом разнесся скрежещущий визг пробоины. Еще секунда, и вторая волна припечатала его к бетону и стали — и опять вся сила удара пришлась по дыхательному аппарату. Скрежет теперь обратился в булькающий стон: воздух терялся мгновенно. Куда хуже было то, что от выброса поверхность воды забурлила пузырями, что могло сразу же привлечь внимание кого угодно.