Загадочный виконт
Шрифт:
Будь он проклят! Вне всякого сомнения, он имел в виду и ее!
— Возможно. Но, знаете ли, как подсказывает опыт, наилучший способ вести себя с невежественными и недалекими людьми — это отвечать на пересуды остроумными замечаниями, а вовсе не оскорблениями. Попробуйте обернуть все в шутку, и даже злословие пойдет вам на пользу. Люди почувствуют, что вас лучше не задевать, и оставят вас в покое.
Маркус поднял брови:
— Пытаетесь водить меня на помочах, мадам? Регина усмехнулась:
— Вы, должно быть, шутите. Как будто это возможно! Просто хочу помочь!
Он обжег ее взглядом:
— Черт возьми, я не нуждаюсь в вашей помощи!
Передернув плечами, Регина села. К ее крайнему удивлению, виконт устроился возле нее. Когда он плюхнулся в кресло и оно жалобно скрипнуло под тяжестью его большого тела, Регина закусила губу, едва удержавшись, чтобы не намекнуть ему, что в кресло принято усаживаться, а не кидаться в него, иначе его могут принять за дракона, которому некуда пристроить собственный хвост. Впрочем, наверняка и эти ее слова пропали бы впустую. Таким человеком трудно управлять — не мужчина, а необъезженный жеребец. Но иной раз Регина ловила себя на том, что начинает даже уважать его за это. Жаль только, что никто, кроме нее, не был, по-видимому, в восторге от этой его черты.
Мог бы, кажется, воздержаться от своих штучек хотя бы во время светского дебюта сестры. Ведь насколько могла судить Регина, Луиза для него все. Так почему хотя бы не попытаться?
Заиграла музыка, и Регина позволила себе немного расслабиться. Гармония звуков всегда была для нее наслаждением. В минуты отчаяния или тревоги она всегда хваталась за арфу, ища в ней утешения, хотя играть ей приходилось исключительно на слух — ведь читать ноты она не могла. К счастью, природа наделила ее особым талантом — Регина прекрасно импровизировала. А уж слушать хорошее исполнение, да еще когда у певицы голос чистый и нежный, как горный ручей… о таком можно только мечтать.
После второй сонаты Регина, покосившись на лорда Дрейкера, заметила на его губах довольную улыбку — виконт явно был страшно горд успехом сестры. Вдруг у нее слегка екнуло сердце: сейчас в Маркусе не было ничего отталкивающего. Он как будто разом сбросил десяток лет и выглядел удивительно молодо.
Регина произвела в уме кое-какие подсчеты. Господи, удивилась она, да ведь ему наверняка только-только перевалило за тридцать, он всего лишь лет на семь старше ее самой! Неужели он и в самом деле решился замуровать себя в Каслмейне? Чтобы человеку в его возрасте нравилось сидеть в — этой норе, медленно покрываясь плесенью… брр! Какая глупость!
Он заметил, что она поглядывает на него, и что-то вспыхнуло в его глазах и тотчас погасло — так сверкают глаза хищника, поджидающего в темноте свою жертву. По спине Регины пополз незнакомый и странно приятный холодок. Интересно, кто это ей говорил, что музыка способна умиротворить даже дикаря? Но кто бы он ни был, ему явно не доводилось встречаться с лордом Дрейкером, обреченно вздохнула она.
Потому что лицо его, когда он смотрел на нее, напоминало самого настоящего варвара. Ни один мужчина до него никогда не осмеливался
Вспыхнув, она с трудом отвела глаза. Но ощущение его присутствия с каждой минутой становилось все сильнее. Довольное бормотание, которым он сопровождал игру сестры, эхом отдавалось в самой глубине ее существа. Стоило ему лишь повернуться, и хрупкое креслице жалобно скрипело, в очередной раз заставляя Регину вспомнить, какой он огромный, — широченная спина, массивные плечи… мощные бедра.
А то, что он, увлекшись, отбивал такт, барабаня пальцами по этому самому бедру, еще ухудшало дело. Потому что Регина буквально не могла оторвать от него глаз. Да и что ей было делать, когда потертая ткань бриджей, в которых он явился на вечер, едва не лопалась под напором литых мускулов, приводя ее в смятение. Она невольно представила себе, каково почувствовать прикосновение этих мускулистых бедер во время танцев. Или когда… когда тебя обнимают. Или целуют — страстно, в губы, покрывают поцелуями шею…
Регина почувствовала, как жарко вспыхнули ее щеки. Но это же полный абсурд, сурово одернула она себя: как только не стыдно думать о подобных вещах, притом когда речь идет о мужчине, которого она едва знает?! И вообще — ей бы не помешало слушать повнимательнее, тем более что Луиза поет просто очаровательно.
Наконец наступил момент, когда Луиза должна была исполнить какую-то пьесу на арфе. Повернувшись к собравшимся, она улыбнулась:
— Надеюсь, вы простите меня, если я позволю себе слегка отступить от намеченной программы. Но искушение слишком велико, и я не могу противиться ему. Наверное, вы не знаете, но один из членов моей семьи тоже обладает прекрасным голосом. Надеюсь, вы поможете мне убедить моего брата присоединиться ко мне.
Луиза захлопала в ладоши, и собравшиеся, правда, без особого энтузиазма присоединились к ней.
— Вот глупая девчонка! — с досадой прорычал лорд Дрейкер.
Регина метнула в его сторону быстрый взгляд:
— Надеюсь, у вас не хватит жестокости ее разочаровать? Он грозно посмотрел на нее, и она невольно поежилась.
— Чума на вас обеих, — проворчал Маркус. Но безропотно встал и двинулся туда, где его ждала Луиза.
Регина поудобнее устроилась в кресле, сгорая от желания узнать, действительно ли у виконта прекрасный голос или это всего лишь обычное преувеличение, столь понятное и простительное для любящей сестры. Но как только прозвучали первые аккорды и комнату заполнил глубокий, сочный баритон, на губах Регины появилась удовлетворенная улыбка. Ну, кажется, сюрпризы еще не кончились! Оказывается, даже огнедышащие драконы умеют петь! Да еще как!
Она отдала должное сообразительности Луизы — действительно, идея оказалась прекрасная. Только продемонстрировав впечатляющие таланты лорда Дрейкера, можно заставить собравшихся хоть немного смягчиться.
Кстати, и вещица, которую он исполнял, была подобрана на редкость удачно — «Последняя летняя роза». Регина мысленно зааплодировала Луизе, поздравив ее с удачной мыслью. Та заметная хрипотца, которая делала голос виконта похожим на львиный рык, когда он говорил, во время пения придавала ему глубину и неотразимую чувственность, а его суровое лицо удивительно соответствовало меланхолическому содержанию песни, где сожаление о быстро пролетевшей юности сменялось печалью от сознания неизбежности смерти.