Загадка Катилины
Шрифт:
На мгновение мне показалось, что он всерьез задал этот вопрос и что тут-то мы снимем наши маски. Но потом гость рассмеялся, и я понял, что он всего лишь хотел позабавить вопросом своего учителя загадок.
— Насколько я понимаю, вместе с Цицероном вы провели лет пятнадцать — двадцать, — сказал Катилина.
— Семнадцать. Я встретил его в последний год диктатуры Суллы.
— Ах, да, Целий мне говорил. Дело Секста Росция.
— А тебе довелось присутствовать на заседании суда?
— Нет, но
— Ты слишком превозносишь меня. Так же можно и хвалить ложку Конгриона за то, что она приготовила такой чудесный соус.
— Уж слишком ты скромен, Гордиан.
— Я не хвалю и не порицаю достижений Цицерона. Точно так же я работал на Красса, на Гортензия и на многих других.
— Тогда я прав хотя бы в том, что Цицерон создал тебе репутацию?
— Дело Секста Росция оказалось поворотным пунктом для всех, кто имел к нему отношение.
Катилина кивнул. Он поднес кубок к губам, осушил его и вновь поставил на стол, чтобы его наполнили. Я оглянулся и увидел, что рабов рядом с нами нет.
— Метон, сходи и позови кого-нибудь с кухни, — сказал я.
— Не нужно никого звать, — сказал Катилина и подошел к столу, на котором Вифания оставила глиняный кувшин с вином.
Я с удивлением наблюдал за тем, как римский патриций сам себя обслуживает, но Катилина держался так, как будто ничего особенного не случилось; он вернулся к своему ложу.
— Это ваш собственный урожай? — спросил он.
— Остался со времен Луция Клавдия, которому раньше принадлежало поместье. Мне кажется, что вино именно этого года наиболее удачное.
— И мне так кажется. У него очень темный и богатый вкус, и очень гладкий к тому же. Оно не резкое и вместе с тем согревает горло и желудок. Придется мне попросить бутылочку перед тем, как я уеду.
— И как скоро вы предполагаете уехать?
— Останусь здесь на день-другой, с вашего позволения.
— Да, мне кажется, что из-за предстоящих выборов вам придется часто находиться в Риме.
— И в сельской местности тоже, — сказал он. — Но я покинул Рим, чтобы немного отдохнуть от политики. Поговорим лучше о чем-нибудь другом.
Метон робко кашлянул.
Тонгилий засмеялся.
— Кажется, молодой человек напоминает нам об обещанной ему истории.
— Ах да, про весталок.
— Если вам не хочется рассказывать, можете не говорить, — сказал я.
— Как, и позволить, чтобы чужие злые языки вливали грязь в уши молодого человека? Лучший способ предупредить клевету недругов — рассказать все самому, до того, как реальность обрастет домыслами. Известно ли тебе уже кое-что, Метон?
—
— Значит, ему известно, что меня обвиняют в совращении девственной весталки.
— И еще вас вызывали в суд.
— Не без вашей помощи, Гордиан.
— До некоторой степени да.
— Твой отец — скромный человек, — сказал Катилина Метону. — Скромность — одна из римских добродетелей, хотя ее восхваляет чаще, чем следуют ей.
— Так же обстоит и с девственностью среди весталок, — заметил Тонгилий.
— Потише, Тонгилий. Насколько я помню, Гордиан не слишком благочестив, но не стоит так выражаться в его доме. И не нужно порочить честь весталок, ведь в той истории все остались невинными, даже я сам. Ах, Метон, редко мне представляется возможность самому все рассказать человеку, который совершенно ничего не знает о том случае и не слыхал до этого порочащих слухов. Давно я не вспоминал эту историю.
— Разве что на суде.
— Тише, Тонгилий! Нет, я не буду повторять то, что сказал на суде, ведь мне не нужно сейчас опровергать обвинения. Нужно уважать достоинство весталок. Я расскажу то, что сочту нужным.
Он прочистил горло и допил вино.
— Ну так вот. Случай этот произошел десять лет тому назад, перед восстанием Спартака. Мне довелось познакомиться с одной весталкой по имени Фабия; я встречал ее на скачках, в театре и на званых обедах.
— Мне казалось, что весталкам нельзя встречаться с мужчинами, — сказал Метон.
— Это неправда, хотя после скандала, о котором идет речь, правила их поведения ужесточились, чтобы не допустить повторения подобного случая. Но тогда весталки еще могли появляться в свете, в обществе друг друга и своих старших компаньонок. Они поклялись только соблюдать целомудрие, а не удаляться от мирской жизни.
Однажды ночью меня разбудили и передали срочное послание Фабии; она просила меня прийти в их Храм, говоря, что опасность грозит ее чести и жизни. Как же я мог отказаться?
— Но ведь нельзя заходить к весталкам после захода солнца, за это полагается смертная казнь.
— Но если опасность грозит прекрасной молодой девственнице? Разве я не сказал, что Фабия была прекрасна? Очень прекрасна — не правда ли, Гордиан?
— Возможно, я не помню.
— Ха-ха! Твой отец отличается не только скромностью, но и уклончивостью. Раз увидев лицо Фабии, невозможно его забыть. Я-то никогда не забывал, как она выглядит. Тонгилий, не строй гримасы! Наши отношения были чисты, выше всяких подозрений. Ах, я вижу, что Гордиан скептически посматривает на меня. Он и тогда в этом сомневался, но сомнения его не помешали ему помочь нам избежать суровой участи. Но я опережаю события.